Там она
и останется на всю жизнь. Между тем мы подъехали к дому Нуарсея.
— А вот и наша Жюльетта, — так Нуарсей сказал своей жене, которая
хранила холодный и сдержанный вид. — Она снова с нами, живая и невредимая.
Это прелестное создание оказалось жертвой клеветы, она самая прекрасная
девушка в мире, и я убедительно прошу вас, мадам, по-прежнему оказывать ей
почтение, какого она, по ряду известных вам причин, вправе от вас ожидать. —
«Великий Боже!» — подумала я, заново обосновавшись в своих роскошных
апартаментах, и еще раз мысленно обозрела блестящее положение, которое меня
ожидало, и, оценив в уме богатства, коими мне предстояло владеть, ахнула от
восторга.
Передо мной открывалась сказочная картина! Фортуна, Провидение, Судьба,
Бог, Универсальная Идея — кто бы вы ни были, какое бы имя ни носили, — если
вы таким способом наказываете человека, который посвятил себя пороку, то как
можно отказаться от этого пути? Итак, решено — выбор сделан. А вы,
восхитительные страсти, которые идиоты осмеливаются называть преступными,
отныне вы будете моими богами, единственными моими божествами, единственными
жизненными принципами и моим кодексом чести! Пока я дышу, пока бьется мое
сердце, я буду идти за вами. Мои служанки приготовили мне ванну. Я провела в
ней два часа, еще два — за туалетом и, свежая, как утренняя роза, явилась на
ужин к министру. И мне сказали, что я выгляжу прекраснее, чем солнце, чей
свет на два дня украла у меня кучка презренных и жалких негодяев.
КНИГА ВТОРАЯ
Господин де Сен-Фон, пятидесятилетний вельможа, в высшей степени
одаренный живым остроумием, интеллектом и двуличием, был по характеру
чрезвычайно коварный, жестокий и бесконечно тщеславный человек. Помимо всего
прочего он обладал непревзойденным искусством грабить Францию и раздавать
налево и направо предписания об аресте, которые очень выгодно продавал и
которыми часто пользовался сам, подчиняясь велениям своей неуемной фантазии.
В ту пору более двадцати тысяч человек обоего пола и разного возраста по его
воле томились в тюрьмах, которыми было нашпиговано королевство. «Среди этих
двадцати тысяч душ, — однажды признался он мне с небрежной улыбкой на губах,
— нет ни одного виновного». Когда мы подъезжали к его дому, Нуарсей
предупредил меня, что на ужине у министра будет еще один человек — господин
Дальбер, верховный судья парижского парламента.
— Ты должна, — прибавил он, — проявить максимальное почтение к этому
господину, потому что именно он решил твою судьбу не далее, как двенадцать
часов тому назад, и спас тебе жизнь. Я просил Сен-Фона пригласить его
сегодня, чтобы ты имела возможность отблагодарить своего избавителя.
Не считая мадам де Нуарсей и меня, сераль троих мужчин составляли еще
четыре очаровательных девушки. Все они, как того требовал Дальбер, были
девственницы. Самую юную звали Аглая; это была тринадцатилетняя
золотоволосая прелестница.
За нею следовала Лолотта, красивая и румяная, как
Флора, — в самом деле, я редко встречала такое жизнерадостное и цветущее
создание; ей едва исполнилось пятнадцать. Анриегте было шестнадцать, и она
сочетала в себе больше прелестей, нежели те, кого изобразил художник под
именем Трех Граций. Самой старшей была семнадцатилетняя Линдана —
великолепного сложения, с чудесными глазами, от взгляда которых сладко
замирало сердце.
Кроме них, в распоряжении троих распутников были шестеро юношей от
пятнадцати до двадцати лет; они прислуживали за столом обнаженными, и волосы
их были зачесаны на женский манер. Иными словами, каждый либертен имел
четыре предмета для утоления своей похоти: двух женщин и двух мужчин.
Впрочем, никого из этих бессловесных существ еще не было, когда Нуарсей ввел
меня в салон и представил Дальберу и Сен-Фону. Они поцеловали меня и,
любезно поболтав со мной четверть часа, объявили в один голос, что рады
иметь в своем обществе столь прелестную и приятную в беседе даму.
— Это юное существо, — торжественно произнес Нуарсей, поглаживая мою
голову, — желает засвидетельствовать свое безусловное послушание и
безграничную благодарность тем, кто спас ей жизнь.
— Да, было бы очень жаль, если бы она ее лишилась, — заметил Дальбер. —
Недаром Фемида носит на глазах повязку, и вы согласитесь со мной, что нашим
судьям также не мешает прикрыть свои глаза, когда они решают судьбу столь
обольстительного создания.
— Я обещал ей пожизненную и самую полную безнаказанность, — вставил
Сен-Фон. — Она вольна делать все, что пожелает, ничего и никого не опасаясь.
Независимо от тяжести проступка она будет находиться под моей личной
защитой, и я поклялся жестоко отплатить тому, кто осмелится испортить ее
удовольствие или хотя бы помешать ему.
— Если позволите, я тоже дам такую же клятву, — ласково улыбнулся мне
Дальбер. — Более того, завтра же она получит от королевского судьи документ,
заранее отменяющий любое судебное преследование, которое может быть
возбуждено против нее в нашем королевстве, потому что я никак не представляю
ее в роли обвиняемой. Однако, Сен-Фон, у меня еще более смелые замыслы. До
сих пор мы занимались тем, что закрывали на преступления глаза, но не
кажется ли вам, что давно пора поощрять их, вдохновлять на них? Я бы хотел,
чтобы вы установили вознаграждение для Жюльетты за злодеяния, которые,
надеюсь, она готова совершать: что-то вроде пенсии, скажем, от двух до
двадцати тысяч франков в зависимости от серьезности поступка.
— Я думаю, Жюльетта, — улыбнулся мне Нуарсей, — ты только что получила
самые надежные на свете гарантии, поэтому можешь дать волю всем своим
страстям с непременным условием, что мы будем о них знать. Должен признать,
господа, — продолжал мой любовник, прежде чем я успела ответить, — что вы
употребляете на благие дела власть, данную вам законами и монархом нашей
благословенной страны.