— В таком случае мы тоже будем содомировать тебя, — обрадовалась
Клервиль и, перевернув Клода на живот, расцеловала ему ягодицы и пощекотала
язычком анус. — Сейчас мы это сделаем, — деловито продолжала она, доставая
неизвестно откуда взявшийся искусственный орган, — сейчас я стану твоим
любовником. Наклонись, друг мой, я сама займусь твоей задницей, а после
этого, если хочешь, можешь сделать то же самое с нами. — С этими словами она
подставила свои ягодицы к самому лицу монаха. — Скажи, разве это хуже, чем
куночка, с которой ты только что тешился? И пойми, дурья твоя голова, что мы
шлюхи, отъявленные шлюхи, мы хороши с обеих сторон, и уж если мы приходим
куда-нибудь сношаться, так для того, чтобы ублажить все части своего тела.
Принимайся за работу, скотина, член твой уже готов: отделай эту юную
прихожанку, которая так мило исповедовалась перед тобой, прочисти ей вагину,
и пусть это будет для нее искуплением грехов; только постарайся как следует
— так же, как старался со мной.
И она, взявши в руку чудовищный, налившийся кровью предмет, повернула
монаха ко мне. Я лежала, раскинув в стороны свои похотливые ляжки и обнажив
алтарь, жаждущий своего жреца. Однако даже я, великая блудница, повидавшая
лучшие в Париже мужские члены, была неспособна сразу, без подготовки,
принять его. Клервиль сжалилась надо мной: смочила слюной мои нижние губки и
колоссальное полушарие, венчавшее инструмент Клода, после чего, надавливая
одной рукой на мои ягодицы и медленно сокращая расстояние между мишенью и
снарядом, ввела член на глубину нескольких сантиметров. Подстегиваемый
нетерпением, Клод вцепился мне в бока, грязно выругался, застонал,
разбрызгивая слюну, и с треском и хрустом взломал ворота. Крепость пала, но
его торжество стоило мне дорого: никогда я так обильно не обливалась кровью
с того самого дня, как потеряла невинность; однако острая боль скоро
сменилась неописуемым блаженством, и на каждый выпад своего победителя я
отвечала восторженным стоном.
— Спокойнее, спокойнее, — приговаривала Клервиль, удерживая моего
всадника, — не дергайся так сильно: я не могу вставить эту штуку в твой зад;
ты ведь помнишь, что я обещала совершить с тобой содомию.
Клод несколько притих, Клервиль раздвинула ему обворожительные ягодицы,
и искусственный орган плавно вошел в его чрево. Эта операция, столь желанная
и столь необходимая для распутницы, еще сильнее распалила его: он начал
извиваться, громко стонать и скоро испытал оргазм. Я даже не успела
выскользнуть из-под него, но если бы это случилось не так неожиданно, я все
равно бы этого не сделала. Ведь опьяненный страстью человек глух к голосу
рассудка.
— Теперь моя очередь, — заявила Клервиль, — и пощады ему не будет, Вот
тебе моя жопка, бычок ты наш дорогой, видишь, как она изнывает от жажды;
даже если ты порвешь ее в клочья, мне наплевать. Бери колотушку, Жюльетта,
прочисти ему задницу, а я буду вкушать эти сладкие плоды, которыми ты только
что наслаждалась.
— Теперь моя очередь, — заявила Клервиль, — и пощады ему не будет, Вот
тебе моя жопка, бычок ты наш дорогой, видишь, как она изнывает от жажды;
даже если ты порвешь ее в клочья, мне наплевать. Бери колотушку, Жюльетта,
прочисти ему задницу, а я буду вкушать эти сладкие плоды, которыми ты только
что наслаждалась.
Монах, вдохновленный моими ласками, роскошным зрелищем, Которое
представляли собой ягодицы Клервиль, и манящей, как будто даже улыбающейся
норкой между ними, не замедлил обрести твердость в чреслах; я облизала анус
блудницы, потом священный дротик любимца христова. Но как тяжко досталось
моей подруге это проникновение! Монах раз двадцать, дрогнув, падал духом и
отступал и двадцать раз возобновлял приступ; зато настолько искусно
действовала Клервиль, настолько умелы были ее маневры и велика ее жажда
этого члена, что в конце концов он вошел по самые корешки волос в ее
потроха.
— Он сейчас искалечит меня! — застонала она, едва это случилось.
Она хотела вырваться, избавиться от беспощадного меча, ‘вонзившегося в
ее нутро. Но было слишком поздно. Устрашающее оружие вошло в нее все, без
остатка, и теперь составляло нерасторжимую живую -связь между нею и
оруженосцем.
— Ах, Жюльетта, — отдышавшись, произнесла Клервиль, — оставь его в
покое: он уже достаточно возбужден, теперь твоя помощь больше нужна мне, чем
его заднице твоя колотушка. Иди ко мне и ласкай меня скорее, иначе я сейчас
умру.
Несмотря на ее мольбы, я не оставила без внимания анус монаха — я
просто прижала палец к клитору подруги и начала массировать его. И тут
случилось чудо: благодаря моей нежной ласке она успокоилась и с
восхитительным мужеством отдалась на милость победителя.
— В самом деле, — вздохнула она минуту спустя, — я переоценила свои
возможности. Я не советую тебе, Жюльетта, повторять мой опыт: это может
стоить тебе жизни.
Клод тем временем дошел до кульминации; он начал мычать, реветь,
рычать, изрыгать нечленораздельные проклятия и, наконец, в самых потаенных
глубинах сластолюбивого тела оставил свидетельство переполнявшей его
радости.
Клервиль вышла из этого испытания истерзанная и как-то сразу поникшая;
я встала на четвереньки, собираясь заменить ее
— Я запрещаю тебе, — непреклонно заявила она. — Не стоит рисковать
жизнью ради минутного удовольствия. Ведь это не человек, а буйвол. Я готова
поклясться чем угодно, что до сегодняшнего дня он не мог найти себе
подходящую женщину.
И монах молча кивнул в знак согласия. Во всем Париже, признался он,
только задница настоятеля могла выдержать его член.
— Ого! Так ты до сих пор с ним сношаешься? — спросила заинтригованная
Клервиль.