— Если даже ко мне придут все короли мира,
я не отступлю от обычного своего распорядка.
Наше внимание привлекла обстановка столовой, которая показалась нам не
совсем обычной, и хозяин сказал:
— Вы видите перед собой живую мебель, и все предметы передвигаются по
моему знаку.
Минский щелкнул пальцами, и стол, стоявший в углу комнаты, переместился
в середину, к нему придвинулись пять стульев, с потолка опустились два
огромных канделябра и зависли над столом.
— В этом нет ничего волшебного, — продолжал великан, довольный
произведенным эффектом, и объяснил: — Стол, канделябры, стулья — все это
живые рабыни, специально обученные для этого; блюда ставятся прямо на их
спины, свечи вставлены во влагалища, а наши зады будут покоиться на их лицах
или упругих грудях, поэтому я прошу женщин задрать юбки, а мужчин спустить
панталоны, чтобы, как говорится в Писании, «плоть слилась с плотью».
— Мне кажется, сударь, — заметила я, — что этим девушкам приходится
несладко, особенно когда вы долго засиживаетесь за столом.
— Самое худшее, что может произойти, это — смерть одной или двух
рабынь, что, согласитесь, не имеет никакого значения при моих больших
запасах.
Когда мы подняли юбки, а мужчины сбросили с себя панталоны, Минский
пожелал осмотреть наши ягодицы; он начал гладить, покусывать и обнюхивать
их, и мы заметили, что задница Сбригани особенно пришлась ему по вкусу,
очевидно, Минский узнал родственную душу: минут десять без перерыва он
облизывал и обсасывал ему задний проход, после чего мы уселись на стулья,
вернее, на груди и лица рабынь нашего гостеприимного хозяина.
Дверь открылась, и двадцать обнаженных девушек внесли блюда с едой;
тарелки и подносы, отлитые из массивного серебра, были очень горячие, и
груди и ягодицы девушек, служившие столом, пришли в судорожное движение,
напоминавшее слабое волнение на морской глади; на стол поставили десятка два
первых и вторых блюд, а на низких соседних столиках, каждый из которых
представлял собой четверых стоявших на четвереньках девушек, выстроились
многочисленные бутылки.
— Друзья мои, — обратился к нам хозяин, — как я уже говорил, в моем
доме подают только человеческое мясо, и на этом столе другой пищи не бывает.
— Ну что ж, попробуем, — сказал отважный Сбригани, — глупо воротить нос
от накрытого стола; в конце концов брезгливость — это лишь отсутствие
привычки. Природа назначила человеку питаться любым мясом, поэтому цыпленок
ничем не лучше; чем человеческая плоть.
С этими словами мой супруг вонзил вилку в детский сустав, который
показался ему прожаренным лучше остальных, и начал преспокойно жевать его; я
храбро последовала его примеру; Минский подбадривал нас, а поскольку его
аппетит был под стать его неудержимым страстям, он один опустошил дюжину
тарелок.
Во время трапезы он не переставал пить и заканчивал тридцатую бутылку
бургундского, когда появилось второе блюдо, которое он запил шампанским; на
десерт были поданы алеатское, фалернское и другие изысканные итальянские
вина.
После того, как в необъятном желудке людоеда исчезло содержимое еще
десятка трех бутылок, он почувствовал, что достаточно взбодрил себя
невероятным количеством съеденного и выпитого, и громогласно объявил, что
готов к извержению.
— Пожалуй, я не стану сношать никого из вас, — сказал он нам с явным
сожалением, — так как это очень опасно для вашей жизни, но вы можете
участвовать в моих утехах и смотреть на них — это очень вдохновляющее
зрелище. А теперь выбирайте, с кого начнем?
— Мне бы хотелось, — сказала я Минскому, который с возрастающим
вожделением все чаще прижимался к моей груди, — мне бы хотелось, чтобы вы
прочистили сначала вагину, затем попку семилетней девочке прямо здесь, рядом
со мной.
Минский дал знак, и перед нами появилась первая жертва.
Плотские труды распутника облегчало одно хитрое приспособление, это
было нечто вроде высокого железного стула с неуклюже вывернутыми ножками; на
него укладывали жертву лицом вверх или вниз в зависимости от того, какое
отверстие облюбовал хозяин; к четырем ножкам стула крепко привязывали четыре
конечности жертвы, таким образом, в распоряжении жреца оказывалась широко
раскрытая вагина, если девочка лежала на спине, или раздвинутые ягодицы с
зияющим отверстием, если она лежала на животе. Вы не представляете себе, как
прелестна была маленькая девчушка, которую готовился уничтожить жестокий
варвар, и как забавляло меня явное несоответствие между размерами охотника и
его добычей.
— Раздевайтесь, — обратился к нам Минский, поднимаясь из-за стола в
сильном возбуждении, — сбрасывайте с себя все тряпье! Вот вы двое, — он
указал на Зефира и Сбригани, — вы будете содомировать меня, а вы, —
повернулся он к нам с Августиной, — подставите свои жопки поближе ко мне,
чтобы я мог целовать их.
Мы приняли требуемые позы; ребенка уложили на стул и привязали для
начала лицом вверх. Я нисколько не преувеличиваю, утверждая, что член,
который должен был разорвать ее внутренности, был толще, чем ее талия.
Минский длинно и цветисто выругался, заржал как жеребец и уткнулся носом в
маленькое отверстие, после этого я с нескрываемым удовольствием взяла в руки
его монументальный орган и направила его в нужное место; от меня не
требовалось никаких ухищрений — я надеялась только на Природу, и эта великая
шлюха с готовностью пришла нам на помощь, как она делает всякий раз, когда
дело касается жестокости, которая забавляет и радует ее и отвечает ее
намерениям. Раздался противный хруст костей, и инструмент вошел в детское
тело.