Вначале я смотрела на Берноля с ледяным безразличием, потом мой взгляд
смягчился и потеплел: в глазах у меня загорелся огонек предвкушения
приближавшегося удовольствия; в горле защипало, как всегда бывает, когда по
жилам пробегает ислорка порочного коварства при мысле о злодействе; брови
мои сошлись на переносице, дыхание участилось, в душе начала подниматься
сладостная и упоительная волна — прилив, предвещающий скорую бурю, влагалище
затрепетало словно перед оргазмом… Но я взяла себя в руки и решила играть
роль до конца.
— Вам сказано, — грубо заявила я, с презрением глядя на ничтожество,
которое валялось у моих ног, — что мне наплевать, кто вы такой, мне всегда
будет на это наплевать, и вы ничего от меня не получите. Повторяю еще раз, в
последний раз: сейчас же убирайтесь, если не хотите сгнить в тюрьме!
И тут он словно обезумел: выкрикивая то проклятия, то мольбы, то
грязные ругательства, то нежные слова, он бился лбом об пол, разбил себе
лицо, и комната забрызгалась его кровью… Это была моя кровь! Я смотрела на
нее и была счастлива. Счастье сдавливало мне горло. Через несколько минут я
позвонила.
— Вышвырните этого паяца из моего дома! — приказала я слугам. — Но не
забудьте узнать его адрес.
После того, как беднягу вывели, я была настолько возбуждена, что
пришлось немедленно прибегнуть к помощи служанок, которые два часа подряд
приводили меня в чувство. Как сильно действует мысль о злодействе на наши
сердца! Не зря в священной книге Природы записаны эти мудрые слова: все, что
по мнению толпы оскорбляет Природу, служит для человека источником
наслаждения.
В тот день у меня обедали оба — Нуарсей и министр. Я спросила первого,
знаком ли он с человеком по имени Берноль, который утверждает, что был
любовником моей матери и является моим отцом.
— Да, — ответил Нуарсей, — я знал некоего Берноля. Он вел какие-то
финансовые дела с твоим отцом и потерял свое состояние в то же самое время,
когда я разорил твою семью. Если я не ошибаюсь, он действительно был влюблен
в твою мать; он очень горевал, когда она умерла, мне даже припоминается, что
именно благодаря ему я избежал виселицы… Так ты говоришь, что этот субъект
еще жив? Значит, самое время разделаться с ним.
— Мы сегодня же отправим его в Бастилию, — предложил Сен-Фон. — Стоит
Жюльетте сказать слово…
— Нет, — возразил Нуарсей, — спешить не стоит: на мой взгляд здесь есть
более интересные варианты. Я уже предвкушаю волнующую сцену.
— Вы совершенно правы, — сказала я. — А тюрьма — это ерунда: такие
негодяи заслуживают большего. Вы, Нуарсей, и вы, Сен-Фон, славно потрудились
над трансформацией моей души, и я собираюсь доказать вам, что усилия ваши не
были напрасны. Если уж браться за злодейство, так давайте обставим его с
должным размахом. План у меня простой: пока этот пес будет издыхать от моей
руки, вы оба будете сношать меня.
— Разрази гром мои потроха! — воскликнул министр, опрокидывая очередной
бокал шампанского.
Если уж браться за злодейство, так давайте обставим его с
должным размахом. План у меня простой: пока этот пес будет издыхать от моей
руки, вы оба будете сношать меня.
— Разрази гром мои потроха! — воскликнул министр, опрокидывая очередной
бокал шампанского. — Ты просто прелесть, Жюльетта. — И начал расстегивать
панталоны. — Какая же ты у нас умница! Стоит ей изречь одно лишь слово, и
бац! — мой член разбухает. Так ты действительно намерена осуществить свой
план?
— Клянусь головкой вот этого члена, в который я вдыхаю жизнь, — с жаром
сказала я, сжимая в руках покрасневший и уже отвердевший орган Сен-Фона.
Улучив момент, когда я нагнулась, Нуарсей схватил меня за ягодицы.
— Черт меня побери, Сен-Фон, я всегда говорил вам, что это — прелестное
создание. — И он вставил свой инструмент между моих трепетных полушарий.
— Будет, будет вам, господа, сначала выслушайте мой план до конца. Я
хочу украсить это событие некоторыми очаровательными деталями. Я встречусь с
Бернолем еще раз и скажу ему, что ужасно раскаиваюсь в своей резкости,
которую допустила в прошлый раз, скажу, что это было недоразумение, расцелую
его, и за полчаса он в меня влюбится, потеряет голову от возбуждения и
трахнет меня… Нет, не так — он будет содомировать меня! И в этот
критический момент вы, Сен-Фон, неожиданно ворветесь в комнату как раз,
когда он будет кончать. Вы будете кричать, что вы — мой любовник, изобразите
гнев, приставите кинжал к моей груди и добавите, что я должна или убить
Берноля или умереть сама. Я, конечно, убью его. Мы пригласим Клервиль, и она
придумает еще что-нибудь пооригинальнее.
Обсуждение предстоящих злодеяний всегда нравилось моим распутникам:
слушая меня, они трепетали от вожделения и больше не могли сдерживаться.
Двери будуара открылись, вошли несколько служанок, и все присутствующие
осыпали мой зад жаркими ласками, причем особенно усердствовали оба злодея,
которых воображение приводило в экстаз. Вскоре ураган утих, мне выдали
пятьсот тысяч франков в виде награды и обещали еще миллион в тот день, когда
мой план осуществится.
Мысль об этом миллионе чрезвычайно меня взволновала, кроме того,
отступать было уже поздно. Я поспешно выехала в поместье, взяла перо, бумагу
и написала Бернолю. «Добрый господин, — так начала я, — наконец-то в моем
сердце проснулись дочерние чувства, я пишу это письмо и плачу: скорее всего,
мне помог чистый деревенский воздух, изгнавший жестокость из моей души-,
жестокость, коюрой насыщена душная парижская атмосфера; прошу вас навестить
меня в моем уютном идиллическом уголке, в моем гнездышке, где царит мудрая
Природа; дайте мне возможность излить свои чувства к вам, которые она мне
внушает». И он приехал… Ах, как сладка была моя радость, как дрожала я в
предвкушении своего коварного злодейства — словами это выразить невозможно.
Первым делом я показала ему свое роскошное жилище, и он был приятно поражен,
а мои искусные ласки довершили его искушение.
Когда мы поужинали за великолепно сервированным столом, я его спросила:
— Как мне исправить то зло, что я принесла вам из-за своей
испорченности? Знаете, господин Берноль, мое положение не из легких.