Когда его инструмент зашевелился, он громко крикнул:
— Послушай, Жюльетта, я хочу твою дочь.
И не оставив мне времени опомниться и ответить, негодяй бросился на
девочку и с невероятной быстротой овладел ею. Моя бедная Марианна истошно
закричала, и этот крик возвестил о том, какую ужасную боль она испытывает.
— Великие боги, что вы делаете, Нуарсей!
— Сношаю в задницу твою дочь. Это должно было случиться рано или
поздно, не так ли? По-моему, лучше, если цветок невинности сорвет твой
близкий друг, а не посторонний.
Безжалостно разворотив детские внутренности, он вытащил свой залитый
кровью член, дрожавший от сдерживаемой ярости, и бросив убийственный взгляд
на проституток, объявил о своем желании принести одну из них в жертву.
Обреченная девушка, которую он выбрал, обняла его колени, напрасно пытаясь
умилостивить злодея; ее привязали к верхушке раздвижной лестницы, Нуарсей
опустился в кресло в двух метрах от нее и взял в руку свободный конец
веревки. Теодора и Лаис, встав на колени, занялись его органом, яичками и
седалищем; оба каннибала на его глазах совокуплялись со мной, вторую
проститутку подвесили к столбу вниз головой, оставив дожидаться решения
своей участи. Двадцать раз монстр дергал за веревку, двадцать раз жертва с
грохотом падала на пол, каждый раз ее поднимали и водружали на место, и
чудовищная забава не закончилась до тех пор, пока девушка не переломала себе
ноги и не разбила череп. Ужасы еще сильнее подогрели распутника, и он
распорядился завязать глаза висевшей проститутке, а каждый из нас должен был
подходить к ней по очереди и терзать ее тело. Пытка, сказал он, прекратится
только тогда, когда жертва сумеет угадать имя своего очередного мучителя; но
она* скоро захлебнулась собственной кровью, так и не назвав правильно никого
из тех, кто заставлял ее жестоко страдать. По моему совету обеих несчастных,
в которых еще теплились последние искорки жизни, подвесили в трубе над
камином, где они быстро обуглились, а может быть, еще раньше задохнулись от
дыма. Нуарсей совершенно опьянел от похоти; он, как безумный, рыскал глазами
по салону, в них я прочла смертный приговор всем пятерым, еще оставшимся в
его распоряжении. Это были обе мои лесбиянки, моя дочь и два его сына. Все
говорило за то, что со всеми ними будет покончено сразу, в один и тот же
момент.
— О, великие боги злодейства! — возопил он. — Снимите с меня узду,
дайте мне сотворить зло, достойное вас! Я не прошу у вас сил делать добро,
но неужели вы не можете дать мне сверхчеловеческие способности к
преступлениям? Эй вы, дикие небесные псы, дайте мне в руки вашу молнию,
дайте мне ее хотя бы на один момент, и когда я уничтожу всех жителей этой
поганой планеты, вы увидите, как вскипает ярость в моих чреслах, и вашим
собственным огненным копьем поражу ваше мерзкое, подлое сердце.
Продолжая бормотать еще какие-то слова, уже совсем невразумительные, он
набросился на своего сына Фаона, овладел им сзади, предоставив в
распоряжение содомитов свое седалище, и приказал мне вырвать живое сердце из
груди мальчика; я подала ему окровавленный трепещущий комочек плоти, он в
один миг сожрал его, извергнулся и в следующий момент вонзил кинжал в грудь
второго сына.
— Взгляни, Жюльетта, взгляни, мой ангел, что я сделал? Славная работа,
не правда ли? Подтверди, что я достаточно запятнал себя кровью и ужасами.
— Я содрогаюсь, глядя на вас, Нуарсей, но я всегда с вами.
— Не думай, Жюльетта, что наша оргия закончена и что я выдохся.
Снова его блуждающий взор остановился на моей дочери, и я увидела, что
эрекция его ужасна; он схватил Марианну, заломил ей руки, и его чудовищный
инструмент ворвался в ее вагину.
— Бог ты мой, — заговорил он, захлебываясь словами, — я схожу с ума от
этого крохотного существа; разрази меня гром, если это не так. Что ты
собираешься с ней делать, Жюльетта? Ведь ты же не сентиментальная дура, ты
не идиотка, чтобы испытывать чувства к этому презренному отродью, к этому
порождению проклятого семени твоего мерзкого мужа, поэтому продай ее мне,
Жюльетта, продай мне эту сучку, и мы оба совершим великий грех: ты продашь
свое дитя, а я куплю его только для того, чтобы предать мучительной смерти.
Да, Жюльетта, да, мы вместе убьем твою дочь. — В этот момент он вытащил свой
фаллос, наполненный адской силой, жутко сверкавший в багровых отсветах
пламени, которое бушевало в камине. — Посмотри, как эта мысль будоражит мои
чувства. Только погоди, не отвечай ничего до тех пор, пока не примешь в себя
парочку членов.
Во время совокупления никакое преступление не приводит человека в ужас,
поэтому принимать решение всегда надлежит в те минуты, когда вы истекаете
семенем. В мое тело вонзились два члена, меня сношали с обеих сторон, и во
второй раз Нуарсей спросил, какую судьбу уготовила я своей дочери.
— Ах, подлая твоя душа! — закричала я, выбрасывая из себя порцию за
порцией. — Твоя звезда коварства и вероломства восходит нам миром и
затмевает все вокруг, все исчезает под твоими лучами, все, кроме жажды
злодейства и бесстыдства… Делай с Марианной что хочешь, сукин ты сын, —
сказала я и добавила на выдохе: — Она твоя.
Едва лишь были произнесены эти слова, он схватил бедную девочку своими
преступными руками и швырнул ее, голенькую, в камин, где бесновалось жадное
пламя; я подскочила, я тоже схватила кочергу, чтобы не дать несчастной
выбраться из огня, чтобы затолкнуть подальше сотрясаемое конвульсиями тело;
нас обоих ласкали мои девушки, потом содомировали его головорезы. Марианна
поджарилась заживо, а мы с ним провели остаток ночи в объятиях друг друга,
восхищаясь друг другом и перебирая в памяти все эпизоды и обстоятельства
нашего злодеяния, которое было ужасным и все-таки, по нашему общему мнению,
недостаточно жестоким.