Алмазный Меч, Деревянный Меч

Алмазный Меч, Деревянный Меч

Автор: Ник Перумов

Жанр: Фантастика

Год: 1998 год

,,,,

Ник Перумов. Алмазный Меч, Деревянный Меч

Летописи Разлома — 1

КНИГА ПЕРВАЯ

Посвящается моим друзьям, старым и новым, сетевикам?фидошникам и иным.

Автор не может не выразить им свою особую признательность за то, что они есть.

Сам же автор будет очень рад узнать мнения читателей, ведь вся моя работа — только ради Вас.

Пишите.

Мои электронные адреса:

perumov@fantasy.ru или 2:5030/618.2fidonet.org

ПРОЛОГ

ПРОРОЧЕСТВА

«Когда Два Брата обретут свободу, наступит конец времен»

«Будет народ Дану доведен до отчаяния. И когда останется их меньше, чем речных камешков в горсти, отмщение их состоится»

Iaienne Мудрая, Видящая народа Дану

МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ, СИМВОЛ ВЕРЫ СПАСИТЕЛЯ

«Истинно говорю вам — бывает так, что малый грех обращает в ничто целую праведную жизнь, и за прегрешение одного страдают все. Внемлите же! Праведно живите и скромно, ибо копятся грехи мира, и настанет день, когда они будут взвешены и измерены, и никто не узнает, какой из малых грехов качнет Чашу Терпения Его.

И еще, и также истинно говорю вам — трепещите! Ибо Три Зверя Спящих должны получить свободу, но не дана будет им власть вредить тварям живым сразу, а лишь по прошествии трех дней. И пока все Три не освободятся, не прольется Чаша. Так взмолимся же, дабы отвел Он от нас участь сию! Аминь»

Глава 1

— До Хвалина бы добраться, покуда Ливень не нагнал…

Она проснулась, вырвавшись из зыбкого, зябкого сна. Сквозь щели и прорехи фургонного полога сочился промозглый октябрьский ветер. Ветхое и кургузое одеяльце не спасало, если бы не смертельная усталость, она не сомкнула бы глаз до утра. Очень болел старый шрам на шее — к дождю. Старый и страшный шрам.., очень страшный…

Опять дорога. Будь она проклята. И вечное «…покуда Ливень не нагнал…», в разных вариациях повторяемое всей без исключения труппой.

Да, здешний Ливень действительно мог бы именоваться именно так, с большой буквы. Он и впрямь должен был не «зарядить», а нагнать — мрачное и темное, небесное воинство шло с востока, горизонт клубился черным, словно там, вдали, полыхали невиданные пожары — но обо всем, что касалось Смертных Ливней, люди старались говорить самыми обычными словами, как будто это могло уберечь от льющейся с небосвода смерти!

На сей раз эти слова произнес Кицум, старый клоун, никогда не расстававшийся с бутылкой. У него уже здорово тряслись руки, а изо рта пахло какой?то алхимической гадостью, даже когда он — редкое дело! — случайно оказывался трезв. На помост он выходил только после «маленького глоточка на удачу». Объем «глоточка» менялся от двухкулачной кружки до целой бутыли забористого гномьего «Каменного жара».

Она поежилась, тщетно пытаясь сберечь последние остатки тепла. Все, сейчас ее поднимут. Фургон остановится самое большее на несколько минут, набрать воды в придорожном колодце, а затем потащится дальше, через лесное, буреломное безлюдье, через Суболичью Пустошь, отделявшую славный град Хвалин от не менее славного града Острага.

«…Только бы успеть, покуда Ливень не нагнал…»

Они не останавливались на ночлег. Не разводили на привалах огня. Пищу кое?как варганили на железной печурке, опаса ради вынесенной за борт фургона.

Потому что, если дождь застигнет в пути, всем им можно читать отходную.

Не дожидаясь пинка в бок, девушка откинула одеяло и потянулась — легко, грациозно, словно дикая кошка. Что, кстати, было не так уж далеко от истины. Заостренные ушки и в самом деле придавали ей определенное сходство с кошкой — притом именно с дикой.

Агата — из племен Дану. Точнее, Агатой ее звали люди — за редкостные волосы, иссиня?черные, чернее воронова крыла; а как звучало ее настоящее имя, никого не волновало.

— А, очухалась… — Кицум сидел на своем облезлом сундучке и пил дымящийся чай из костяной потрескавшейся кружки. Фургон немилосердно трясло, однако старый клоун неведомым образом ухитрялся не пролить ни капли.

Боги! Кицум пьет сутра чай!

— Давай?ка за дело, остроухое отродье. Вон котлы с вечера нечищены. А воды за тебя — и сюда и господину Онфиму — Троша натаскал. Дала б, что ли, парню в благодарность…

Девушка (вернее сказать — девочка; по человечьим меркам она выглядела лет на четырнадцать, не старше; а сколько по счету нечестивцев Дану, всякий верующий в Истинного Бога никогда не станет и задумываться) насмешливо присела, пальчиками оттянув в стороны складки широких порток.

— Если ты пьешь чай, то неужто сие значит, что бочонок гномояда показал дно, о почтенный Кицум, да не опадет белизна грима с твоих щек на помосте? — Агата ловко увернулась от пущенного ей в голову драного башмака и показала старику язык.

Кицум относился к ней лучше всех в труппе. Если не считать, конечно, Троши, такого же парии, как и она.

Башмак врезался в полог и, завершая полет, опустился прямиком на голову рекомому Троше, молодому парню, взятому в цирк Онфима и Онфима за редкостное здоровье, от природы громадную силу и столь же громадные благоглупость с доверчивостью. Он работал с тяжелыми стальными шарами, соединенными цепью, подбрасывал их, крутил, вызывая неизменные охи, вздохи и закрывание шалями лица у дебелых купчих, по неразумию мужей угодивших на Хвалинскую, Острагскую либо Ежелинскую ярмарки. Почти каждое выступление заканчивалось тем, что хозяин Онфим?первый брал Трошу за руку и куда?то уводил, возвращаясь всякий раз весьма довольный. Парень же появлялся не иначе как на следующее утро и на жадные расспросы Тукка и Токка, братцев?акробатцев, отвечал лишь недоуменным пожиманием плеч:

«Да всю ночь на мне скакала, корова треклятая… Лучше б я шары лишний раз повертел. Удоволь.., чего? Не знаю я таких слов, господин Тукк, простите великодушно… Устал, вот и все. И выспаться не дали. Как всегда…»

— Ой, — дисциплинированный Троша немедля открыл глаза. — Виноват, господин Кицум… Уже встаю, господин Кицум…

— Помочь вам оправиться, господин Кицум? — искусно подделывая голос, продолжила Агата, уже склонившись над котлами.

— Болван!.. Тьфу, Агата, блудливая кошка, это опять ты! Который раз ловлюсь на твоем дурацком фокусе!..

Девушка?Дану фыркнула.

Пока не проснулись господин Онфим, братцы?акробатцы и прочие обитатели двух цирковых фургонов, она могла себе это позволить. Потом в ход пойдут кнуты или заклятья, терзающие плоть дочери племен Дану. Если, конечно, она не будет слушаться.

Агата пригнулась еще ниже.

Песок да ледяная вода — и оттирай, как хочешь, застывший жир с накипью. Как бы плохо ни шли дела, господин Онфим?первый и братцы?акробатцы, наушники и прихлебатели хозяина, в еде себе не отказывали. Правда, потом господин Онфим брал плетку и лично сгонял с повизгивающих братцев лишний жирок.

— Привет, Троша.

— Ой, привет, Агатка… — Он покраснел, в один миг сделавшись смуглым, точно пропеченный солнцем дикий южанин?рыбоед с Островов.

Смешно — парень, которого на ярмарках каждый день подсовывали какой?нибудь купчихе, а то и скучающей барыне из благородных, пасовал и смущался перед Агатой неимоверно. Бесхитростное его сердце, похоже, навеки оказалось пленено остроухой черноволосой девчонкой?Дану, отвратной и богомерзкой Нелюдью, согласно авторитетному мнению господ богословов Мельина, южной имперской столицы.

— Ты принес воды, спасибо.

Не больно?то радостно начинать день со столь мерзкой процедуры, но что поделаешь. Никто не знает, что может вывести из себя господина Онфима?первого. Порой он не обращает на чистоту посуды никакого внимания, а порой закатывает из?за этого несусветные истерики, кончающиеся побоями и порками.

Троша хотел было ответить, но засмущался еще больше и только махнул рукой.

— Дык что я.., я ж завсегда…

— Эй, вы, там, продрали глаза, ленивые тушканы? — гаркнул с козел Нодлик, вторую половину ночи просидевший за кучера. Вообще?то они с Эвелин были жонглерами; оба то и дело наставляли друг другу рога, ссорились и дрались, однако тотчас же приходили к полному согласию, когда дело касалось насмешек или оскорблений по адресу Агаты.

— Сколько мы отмахали, Нодлик?.. Давай бросай вожжи, у меня чай тут имеется, — откликнулся Кицум. — Холодная дорога леденит грудь и душу, пора маленько отогреться!

Агата никогда не могла понять, как можно одинаково относиться ко всем — и к ней, и к Троше, и к Нодлику с Эвелин, находившим своеобразное удовольствие в том, чтобы сделать девчонке?Дану очередную гадость.

— Чай? Ты сказал чай, о величайший из комиков? — возопил Нодлик. — Гони сюда эту драную кошку! Агата! Давай шевелись, не то мигом у нас схлопочешь!

«У нас» было сказано недаром. Эвелин никогда не упускала случая принять участие в расправе.

— Оставь ее, Нодлик. Она драит котлы.

— А?а.., самое место для такого дерьма, как эти Дану. Ну тогда Трошу сюда.

— Ага, ага, счас, господин Нодлик… — заторопился силач.

Нодлик швырнул ему вожжи (ловко угодив при этом концом одной из них Троше в глаз) и перелез с козел внутрь фургона. Был он высок, но весь какой?то нескладный, костлявый, изломанный, с длинной унылой физиономией, оживить которую не мог никакой грим. Лоб жонглера покрывали многочисленные ало?синюшные прыщи; редкие волосы, пегие от седины, висели сальными сосульками — а ведь Нодлику по людскому счету исполнилось всего тридцать пять!..

— М.., уже встаем?.. — осведомился хриплый голос, как будто бы принадлежавший женщине. — Эй, стерва, мой завтрак готов?

«Стерва» было у Эвелин самым ласковым словом для Агаты.

— Она чистит котлы, подружка, — счел нужным заметить Кицум.

— Ну ты и козел… Нашел, что ей поручить… Пусть бы Онфим ей еще и за это всыпал — все развлечение…

Эвелин выбралась из?под пары одеял — в отличие от Агаты, довольствовавшейся какими?то лохмотьями, у всех прочих, включая Трошу, одеяла были нормальные, господа Онфимы понимали, что от простуженного артиста толку мало. Однако мысль о том, чтобы поделиться теплом с Нелюдью?Дану не пришла в голову даже простодушному Троше. Собственно, в этом смысле он ничем не отличался от остальных.

Агата дернула щекой.

«Они все просто грязные свиньи. Грязные, пьяные, совокупляющиеся свиньи. Свинья может опрокинуть Дану в грязь, но истинный Дану никогда не обернет свой гнев против нее», — хотя, по правде говоря, сия сентенция, извлеченная из Atann?eeuy Akhimm, Тан?эу?Ахим, если писать примитивными людскими буквами, Царственного Шестикнижия, последнее время что?то перестала утешать Агату.

Теперь все обитатели первого фургона были в сборе. Кицум, Нодлик, Эвелин, Агата и Троша, сидящий на козлах. Позади тащился второй фургон их цирка — существенно больше и богаче. Полог над ним был новым и прочным, без единой прорехи. Там ехали сам господин Онфим?первый, Еремей — заклинатель змей, братцы?акробатцы и Таньша — Смерть?дева, как прозывали ее ярмарочные зазывалы. Сам господин Онфим, как и положено хозяину, занимался сбором денег и раздачей жалованья.

Сам господин Онфим, как и положено хозяину, занимался сбором денег и раздачей жалованья. Его единоутробный брат Онфим?второй сидел в Ежелине, отправляя посредством почтовых заклятий брату известия, где и когда будет выгоднее всего устроить представление.

Агата — прислуга, посудомойка, швея, повариха, танцовщица, музыкантша, акробатка, живая кукла, которую Кицум на потеху почтеннейшей публике лупил по голове и иным частям тела бутафорской плетью, живая мишень в аттракционе Смерть?девы — завершала список артистов «Онфима и Онфима». Излишне говорить о том, что никакого жалованья ей не полагалось. Тонкую шею Дану охватывал заговоренный ошейник из грубого железа. Она была рабыней без права выкупа.

— Давайте, давайте, на молитву, быстро, — торопил остальных набожный Нодлик. — А ты, данка, зенки свои богомерзкие опусти, неча тебе глазеть, как народ честной истинному Богу молится…

Истинный Бог. Который отдал в руки своего избранного народа всю землю, от окоема до окоема, испепелил его врагов, упрочил его твердыни и придал несокрушимую мощь его оружию. И который неусыпно, каждый день, помогает ему и сейчас.

Все в фургоне, за исключением Агаты, затянули молитву. Церковь не допускала Дану ни к причастию, ни к крещению. Они имели право существовать либо как враги покоренные — то есть как рабы; либо как враги пока еще не покоренные, но это, конечно, временно.

Непроизвольно Агата прислушивалась к монотонно бубнящим голосам.

— …И не попусти злу свершиться…

— Боже, избавь нас от…

Все обычно. Эту утреннюю молитву Агата уже заучила наизусть. Ее гнусавили попы в рабском лагере, куда сгоняли всех, только что схваченных, попам отвечали пропитые голоса стражников; тянули тюремщики в заведении для не желавших так просто смириться с рабским ошейником; бормотали жирные перекупщики, выклянчивая себе хоть немного удачи, то есть удачного обмана; шипели хозяйки, явившиеся выбирать себе прислугу, а мужу — наложниц, ибо Дану — не люди, а просто сосуд для удовлетворения низких мужичьих нужд…

Агата слушала молитву. Сколь же велика, наверное, власть этого нового бога, если он дал в руки хумансам страшную, неодолимую боевую магию, на исконных землях Дану, эльфов, гномов, орков, троллей, кобольдов, половинчиков, хедов, гурров, гаррид и многих еще иных — помог создать мрачную Империю, страх и ужас всех нечеловеческих рас, ненасытное чудовище, пожирающее сердце и печень своих врагов, отхаркивающееся легионами, что идут все дальше и дальше, до самых океанских берегов. И вместо гордых лебединых кораблей эльфов и Дану, что неслись по волнам в стремительном полете, моря теперь раздирают таранные носы боевых галер, окованных красной медью…

…А Епископат усердствует, по вековому правилу «разделяй и властвуй», и вот уже полезные Империи Вольные, народ непревзойденных воителей, объявлены допущенными к причастию, вот уже покорившиеся половинчики объявлены «просвещения путем идущими», их городишки и деревушки обложены тяжкой данью, церковной, орденской и имперской десятинами, но — оставлены в относительном покое.

Церковь и маги милостиво позволили кое?как торговать загнанным глубоко под землю гномам, выполнять кое?какую черную работу оркам, троллям и гоблинам, пропускают они на имперские рынки и мрачные караваны кобольдов.

А богомерзкие Дану и эльфы объявлены вне закона. Как и несдавшиеся хеды, гурры, гарриды. Но эти едва ли по?настоящему понимают, что происходит, убийцы они и дикие кровопийцы, с ними вели беспощадную войну еще Дану, прежние хозяева лесов…

Руки Агаты, не требуя вмешательства головы, все это время усердно драили железные внутренности котлов.

— Ты что, уже закончила? — Эвелин придирчиво оглядела оттертую до немыслимого блеска сталь. — А вот мы сейчас проверим…

— Эй, вы, там, на головном! — завопили сзади.

— А вот мы сейчас проверим…

— Эй, вы, там, на головном! — завопили сзади.

Агата подняла голову.

Здоровенный фургон господина Онфима?первого тянула аж шестерка запряженных парами лошадей. На передке восседал Еремей — заклинатель змей; впрочем, сейчас он не восседал, а как раз напротив, подпрыгивал и размахивал руками.

— На головном! Помолились ужо, аль нет? Господин Онфим спрашивают! И еще — слухай сюды! Господин Онфим данку немедля к себе требуют!

— Помолились, помолились, — буркнул Нодлик.

В мутноватом взгляде Кицума, устремленном на Агату, мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

Хозяин бродячего цирка имел несчастье проснуться слишком рано. Обычно в пути он продирал глаза не ранее полудня. Молился; после чего брался за дела. Собственно говоря, это означало неприятности для всех без исключения артистов, в том числе и для братцев?акробатцев; лишь Смерть?дева, с энтузиазмом согревавшая господину Онфиму?первому по вечерам постель, могла чувствовать себя в относительной безопасности.

Здесь, посреди Суболичьей Пустоши, с висящим на плечах Смертным Ливнем, быть вышвырнутым из фургонов означало верную гибель. Господин Онфим и так был в ярости оттого, что добрую четверть сезонной прибыли пришлось отдать острагскому магу, наложившему на лошадей заклятье неутомимости.

Девушка?Дану скользнула за борт фургона, точно стремительная ласка. В ее движениях сквозила нечеловеческая гибкость и плавность, казалось, она не бежит, а течет, точно ручеек.

Обернувшийся Троша проводил Агату долгим взглядом и со вздохом причмокнул губами.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103