Аленка надула щеки и так дунула в посла, что тот сухим листом полетел над верхушками окружавшей озерцо цветущей бузины.
Посол Фигляндии, Туукка Тииккуриилла проследила взглядом за полетом братанского посла с чувством глубокого морального удовлетворения. Во?первых, она была гипертрофированной феминисткой и сексисткой и твердо верила в то, что мужчины не имеют способностей к Большой Политике. Во?вторых, она, как истинная фигляндская патриотка, прохладно относилась к Великой Братании с ее волюнтаристскими амбициями.
Итак, на берегу осталась Туукка, а в лотосе плавала Аленка, наслаждаясь погожим деньком.
— Я хочу сказать вам как женщина женщине… — начала было Туукка, но узурпаторша бесцеремонно ее прервала:
— Я знаю все, что ты намереваешься мне высказать. Насчет ценности человеческой жизни и всего такого прочего. На это я отвечу: мне плевать. А если ты скажешь, что мы должны вашему Фигляндскому валютному фонду три миллиона золотом и мелкими ассигнациями, я повторюсь, но отвечу то же самое. Мне плевать. И знаешь почему? Потому что я сильнее. Потому что не люблю отдавать долгов. Кстати, их наделала не я, а опять?таки царица Руфина, которой больше не будет.
— Это жестоко! — воскликнула Туукка. Это негуманно!
— Я знаю, — мило улыбнулась из лотоса Аленка. Но меня это устраивает, понятно?! И давай?ка ты лети прямиком вслед за лордом, не порть мне отдых.
Когда Туукка Тииккуриилла пролетала над теми же кустами бузины, в ее голове мелькнула мысль, что никогда не следует радоваться, если кто?то наступил на навозную кучу. Потому что всегда есть вероятность самой наступить туда же.
Разорвав дипломатические отношения с Фигляндией и Великой Братанией, Аленка хорохорилась два дня. Потом помрачнела и стала выспрашивать у своего махатмы, что будет, если на них пойдут войной.
— Кумарис, сати, — ответил ей дремлющий в позе сытого питона махатма, — Ашвапудрам нанас чандра?гупта раджа?йога.
— Как скажешь, — кивнула Аленка и принялась делать себе косячок. Наплевать — так наплевать.
Только посол княжества Нихтферштейн по?прежнему вел свои дела в изменившемся Кутеже и не требовал от Аленки аудиенции. Но на это у господина фон Кнакена были свои тайные причины.
* * *
Однако следует вернуться к забытому в подвалах царских Ивану?царевичу и его новому другу, учкудукцу Тудыратыму. В конце концов, им прискучило ревизовать мясные кладовые и винные погреба, и они решили выйти на поверхность. Тем более что никто им в этом намерении препятствий не чинил.
Это?то и погубило царевича. От хороших харчей да бесконечной выпивки стал он осоловевшим, ленивым и политически недальновидным. Про его товарища и говорить не стоило: Тудыратым только и мог, что сочинять новые песни то про каких?то неуловимых мстителей, то про мир голодных рабов… Забыл?запамятовал Иван?царевич, кто захватил престол Кутежа и превратил его мать в пушистое симпатичное домашнее животное! И забывчивость эта вышла ему боком.
Беспрепятственно покинув одному ему известным ходом территорию царских подвалов, Иван?царевич в обществе не расстававшегося с лисьей шубой Тудыратыма двинулся прямиком к месту, где, как он знал, издревле стоял славный кабак старого Кургуза, добродушного толстяка и жулика, подающего отменное пойло с отменной же закуской.
Беспрепятственно покинув одному ему известным ходом территорию царских подвалов, Иван?царевич в обществе не расстававшегося с лисьей шубой Тудыратыма двинулся прямиком к месту, где, как он знал, издревле стоял славный кабак старого Кургуза, добродушного толстяка и жулика, подающего отменное пойло с отменной же закуской.
— Вот мы сейчас, — мечтал Иван?царевич, щурясь от яркого солнца, — пивка холодненького хлебнем со свежей тараночкой. У Кургуза всегда такая тараночка! А потом я тебе пряников куплю. Знаешь, что такое пряник? У вас, в Учкудуке вашем, небось, и не слыхивали про это диво! Пряник, друг ты мой сердешный, энто как хорошая песня — душу до слез бередит. К нам кто в Кутеж приезжает, пряников возами набирают — на память. И ты что думаешь, будут есть? Не?ет! Это только дураки пряники из Кутежа везут, чтоб есть. А умные их высушивают и гвоздиками к стенке прибивают: дому чтобы было украшение и о поездке память… Погоди! С дороги я сбился, что ли?
Царевич растерянно озирался, ища глазами кабак прославленного Кургуза. Только не было больше кабака. На его месте высилась горка из камней, обсаженная белыми цветочками.
— Что за черт, не пойму… — протянул царевич и только в этот момент догадался оглядеться как следует. А, оглядевшись, стал мелко креститься и припоминать ирмосы покаянного канона.
— «Волною морскою скрывшего древле гонителя, мучителя»… Тудыратым! Видать, война была в городе, а мы все в подвале прошляпили!
Тут растерянного царевича и его учкудукца и взяли в кольцо странные смуглокожие парни в белых одеждах. И повели в слишком хорошо знакомом царевичу направлении. Ошарашенный происшедшими в столице видимыми переменами, тот даже и не сопротивлялся. И не удивился, когда узрел себя стоящим на коленях перед закутанной в холщовое покрывало Аленкой, лжецарицею Тридевятого царства.