— Так уж и попросят…
— Попросят. В конце концов, мы их заставим попросить… И вы — вновь царица.
Наступило долгое молчание, в течение которого я, лежа на полу и старательно изображая из себя безжизненное тело, осмысливала все услышанное. Вот что задумал Готфрид фон Кнакен! Башковитый мужичок, хоть и не изобретательный; подобные прецеденты уже случались в мировой истории.
Значит, не зря я добилась аудиенции у лжецарицы.
Не зря тут на полу (между прочим, холодном) лежу.
Только как об этом подлом заговоре узнают те, кто в Чертоногом лесу собирается поднимать восстание?
Как мне им подать весть?
Надо подумать, а пока слушать, слушать возобновившийся меж Аленкой и послом разговор.
— И какую ж награду ты, Готфрид, себе за все про все хочешь?
— Мы же договаривались, ваше величество… Между княжеством Нихтферштейн и Тридевятым царством есть крупный земельный надел… Ничейный.
— Ты про Поднятую Целину, что ли?
— Да, да.
— Так ведь искони земля эта Тридевятому царству принадлежала! Вы у нас без конца ее отвоевать стремились…
Глаза у меня были закрыты, но я ясно представила себе, как щерит свои зубы Готфрид фон Кнакен.
— А вы отдайте мне Поднятую Целину, царица, — елейным тоном сказал он. Подпишите акт передачи, и мы в расчете.
— Не мал ли твой роток на столь велик кусок? — Даже Аленка, казалось, опешила от такой наглости.
— Не мал, царица. В самый раз.
— Мы, значит, эту Целину подымали?подымали, а ты на готовенькое пришел?
— Разве это большая цена за то, что я собираюсь сделать для вас? Неужели вы так не дорожите своим престолом и жизнью?
— Уговорил. Забирай Поднятую Целину.
— Вот акт, подпишите.
— Э нет! Подпишу я энтот акт только после того, как ты, посол, все, что мне насулил, сделаешь в точности.
— Я человек слова! — возмутился Готфрид, но Аленка на это только рассмеялась противным голосом:
— Ладно, ступай, Готфрид, устала я от речей твоих да и есть хочу.
— Как угодно вашему величеству, но когда же мы приведем в исполнение свой план?
— Нынче у нас что за день?
— Понедельник.
— Понедельник -день тяжелый. Во вторник меня лекарь дворцовый осматривает, в среду… Нет, в среду нельзя.
— Почему?!
— Махатмушка мой в среду преставился, так я траур по нему в этот день седмицы надеваю.
— Хорошо, а четверг? — Посол, казалось, подпрыгивал от нетерпения.
— Четверг у меня банный день. Перенести никак нельзя, А вот в пятницу… В пятницу как раз можно все и устроить. Как раз к выходным закончим.
— Это слишком долго, царица! Дорог каждый день…
— А ты меня не торопи! — вдруг взвилась Аленка. Я женщина беременная, мне волноваться лишний раз нельзя! А то я вообще… возьму и передумаю.
— Я вас умоляю, ваше величество!
— Сказала — в пятницу, значит, в пятницу! — отрезала Аленка.
— Как вам будет угодно.
— Вот то?то. Ты, Готфрид, окажи мне любезность: выйдешь из палат, кликни кого из стражи, пусть мертвое тело рогожей накроют да на ледник вынесут.
— Ах, вы об этой… Так ли уж она мертва?
И я почувствовала, что фон Кнакен склоняется надо мной.
— Руки прочь! — заорала я так, что посла отнесло от меня метра на два.
Теперь главное — стремительность и напор.
— Она все слышала! — завизжала Аленка.
— Стоять! — вопил посол.
Но я уже оказалась у дверей. Уже распахнула их…
Откуда взялась эта жгучая боль меж Лопаток?
И почему я снова упала?
И во рту противный привкус крови…
— Хорошо ты ее остановил! — раздался далекий женский смех. Одним ударом!
— Вот теперь можно и на ледник! — вторил хохоту мужской голос… Тишина.
* * *
…Мне снилась осень в полусвете стекол…
Нет.
Мне снился апрель.
И день сдачи кандидатского минимума по общей философии.
Мой билет вышел весьма удачным: концепция исторического потока у Тойнби и Шпенглера плюс диамат в общих чертах. Профессор Сеньковский, симпатяга, автор популярного труда «Уроки философии» и сторонник той теории, что женщина не может стать философом, как Кант или Гегель, ибо в ней самой уже заложена природная мудрость, которой для жизни вполне достаточно… Да, так вот, именно профессора Сеньковского, его милое лицо неиспорченного интеллигента, видела я во сне. Я вдохновенно излагала профессору теорию циклов Тойнби, цитировала что?то из «Заката Европы», как вдруг профессор почему?то вышел из?за своей кафедры и принялся шлепать меня по щекам со словами:
— Василиса, очнись! Нельзя спать! Нельзя лежать! Идти надо! А то твоя совсем замерзай!
— О чем вы, профессор, — беззвучно простонала я, и тут в рот мне полилась вода. Я подавилась, закашлялась и поняла, что проснулась. Темно, — сказала я первое, что пришло мне в голову. И холодно.
— Совсем холодно, совсем темно. В голосе соглашавшегося слышались знакомые интонации. Пойдем отсюда, Тудыратым тебя выведет.
И на плечи мне легла прогретая солнцем лисья шуба. Как мы выбрались на свет божий, я помню смутно, потому что в моем сознании еще мешались, как карточки лото, воспоминания об узких лестницах и широких аудиториях родного университета и пестрота улиц несуществующего града под названием Кутеж…
— Я допишу диссертацию, профессор Тудыратым? — кажется, спрашивала я.
— Твоя все допишет, а моя поможет. Ходи, крепко ходи!
Когда я более?менее пришла в себя, оказалось, что я сижу в какой?то грязной хибаре, меня поит чаем Тудыратым, а напротив сидит человек с деревянной ногой.