Вино прогоняет ум и бесчестит пьющего.
Мадж ад-Дин
Ворон набрался.
Едва только первые лучи солнца разрушили охранительную магическую сеть, Ворон открыл клювом форточку и вылетел на улицу. Я не удивился. Ворон иногда отправлялся прогуляться. Правда, обычно он делал это днем, когда Лада уходила на службу. К тому же мне показалось, что он как-то странно оглядывается, как будто не хочет, чтобы его видели. Но в конде концов мне это могло показаться — я плохо спал в ту ночь. Лада, разгневанная вчерашним неприятным разговором, изгнала меня из своей комнаты, и мне пришлось ночевать в кухне, на подушке, которая, хоть и была бархатной, значительно уступала постели Лады мягкостью.
Домовушка заметил отсутствие Ворона, только подав на стол завтрак. Он поцокал языком, покачал неодобрительно головой и сгреб кашу — конечно же в это утро он сварил пшено — с тарелки Ворона обратно в кастрюльку.
— Одно из двух, — сказал мне Домовушка, когда его утренние хлопоты были окончены и домочадцы, накормленные, расползлись по своим углам, Лада ушла на работу, а он сам устроился рядом со мной с вязанием. — Одно из двух: либо он, оченно осерчавши, опять принялся Бабушку искать, либо на него снова эта дырпрессия навалилась.
Уже привыкнув к Домовушкиной манере перекраивать незнакомые слова, я понял, что Ворон страдает хронической депрессией. Домовушка объяснил, что началось это давно, еще с тех времен, когда он, Ворон, был совсем птенцом.
Воронам вещим необходимо все науки превзойти, чтоб, значит, ежели ты мудрым не уродился, так хотя бы учен был. А те из них, какие в преминистры готовятся, — те и вовсе все на свете знать должны. А наш-то, — мотнул бородкой Домовушка, указывая этим жестом на отсутствующего Ворона без всякого почтения к первому советнику и в будущем второму после Лады в государстве лицу, — наш-то и необразован совсем. До наук ли было, когда мы из города в город мотались, аки птицы перелетные, на одном месте несидючие. Хорошо, коли в городе водилась какая-нибудь академия, универтет, по-вашему, по-модному; Ворон тогда к окошкам полетит, где-нигде под форткой пристроится, слушает, а как домой вернется, — Бабушке все доложит, Бабушка и запишет, он после те записи и перечтет, и зазубрит — так и учился. После и сам наловчился лапой своей птичьей буквы рисовать, а после машинку Бабушка ему купила писательную… Али книжку какую Бабушка ему принесет, день сидит, ночь сидит, не взлетит, пока не одолеет. А учителей же нет, что неясно-непонятно, растолковать некому. Бабушка сама даже на учебу пошла, да в универтет не взяли, в этот, как бишь? Лада еще в таком служит? — в инитут, во!
— В институт, — машинально поправил я.
— Ага, я ж и говорю, в интитут. Так что Ворон немного-то образования все ж получил. Но так, чтобы все на свете знать, все ведать — этого нет. И находит оттого на него временами дырпрессия страшная. Коли он с этой дырпрессиеи дома сидит, то мочи нет, какой вредный делается. На всех кричит, каркает чуть что; шагу никому ступить не дает спокойно… А когда из дому вылетает, вот как нынче, на зорьке ранней, — жди его к обеду готовенького… А вот и он, готовенький уже!
Я обернулся к окну. На форточке, держась одной только лапой, сидел Ворон. Вторую свою лапу он сжал в кулак, и из кулака этого торчали какие-то ошметки. Я принюхался: явственно пахло вяленой рыбой. Взгляд его желтых глаз, обычно такой пронзительный и ясный, помутнел и потух. Перья, тоже потерявшие обычный блеск, кое-где слиплись и местами встопорщились.
— Р-разговар-р-риваете? — спросил он, немилосердно раскатывая букву «р». — А я вам р-р-рыбки пр-ринес! Вобла, киса, вобла! Тар-р-ранька! Любишь тар-раньку?
Он не то слетел, не то спланировал с форточки и неуклюже уселся на стол передо мной.
— Ты, Кот, — проникновенно сказал он, заглядывая мне в глаза, — ты один меня понимаешь. Мы с тобой — единственные интеллигентные личности в этом болоте, полном тупых и дремучих болванов…
— Я бы так не сказал, — возразил я робко — пьяный Ворон меня немного испугал, — все-таки они достаточно сообразительны и иногда бывают очень милы…
— Кто? — заорал Ворон, выпрямляясь, приподнимаясь на лапах и выпячивая грудь. — Кто сообр-р-разите-лен? Этот тар-ракан др-р-ремучий? Да он за пятьдесят лет еле по слогам читать научился! Или этот бывший алкоголик, гр-рубиян внутри своей жабьей души… — Тут Жаб приподнял свое полотенце и заорал:
— Эй, ты, курица недоделанная, полегче, а то хвост вырву!
Домовушка замахал на Жаба обеими лапками:
— Молчи, молчи, видишь же, он выпимши, с пьяным связываться — токмо кровь себе портить…
Ворон, не обращая внимания на Жаба, продолжал:
— …или этот Пес-недоумок, который тычет всем в нос свою честность, и вер-р-р-ность, и п-р-р-реданность, или этот Кар-рась, который учил детей в школе, а сам не умеет говорить на родном языке, а о том, что в углу, — тут Ворон перешел на зловещий шепот, — о том, в углу, я и не говорю даже, потому что разве интеллигентная личность займется сыском?
— Ладно, ладно, потом поговорим, лети уж к себе, — успокаивал его Домовушка, непочтительно подталкивая советника в спину.
— Иди поспи маленько, ты ж день и ночь в трудах, аки пчелка лесная, устал небось пектись о нашей красавице…
— Да! — со слезами в голосе воскликнул Ворон. — Я тружусь, не зная отдыха! А меня не ценят!.. Меня не понимают!..