— Другие смогли, — интонация Пиро профессору не понравилась. — Распылились.
— И не называй меня «деткой», — Сирена тоже решила поучаствовать в намечающемся действе.
Профессор отъехал подальше в угол и взвизгнул:
— А вы график дежурства тоже нарушаете! А Супермен, как частный предприниматель, на техничках экономит!
— Да вы сами к себе в лабораторию никого не пускаете, чтоб шпионов не было, — пошел в контратаку хозяин агентства…
Что было бы дальше, предположить нетрудно. Но когда в воздухе заискрило, задымило и запахло жареным (в фигуральном смысле), кто-то тихим голосом спросил засучившего рукава Холода:
— Куда ставить-то?
Немая сцена. Замер даже ежик Соник.
В дверях комнаты стоял Хоботов и держал в руках картонную коробку из-под апельсинов. В ней, спрессованная в виде Чебурашки, лежала злосчастная антипыль, лишавшая всех супергероев сил при любом попадании на тело.
* * *
— Мам, а зачем ты мне это рассказала?
— А чтоб ты понял, сынок, что нельзя пренебрежительно относиться к кому бы то ни было. Никогда не знаешь, как сложится судьба. Можно быть великим и не справиться с малым, а можно быть простым и неожиданно оказаться сильнее всех. Это как в картах: туза бьет шестерка, и всегда в колоде есть джокер. Как твой папа.
Мама посмотрела в окно: в ночном небе сияли звезды. Папа сегодня сдавал годовой отчет и потому задерживался. Малыш Димка зарылся в одеяло, а потом спросил, высунув веснушчатый нос:
— Так папу приняли в агентство?
— Нет, милый. Ему предлагали, из благодарности. Но он попросил в качестве награды крутой пылесос. Он ведь тоже потерял свои необычные способности, а прибираться дома нужно регулярно.
«Супергерои спасают мир, а чистота спасает супергероев».
Димка посмотрел на серебристый агрегат в углу комнаты. Эта фраза была за подписью Супермена. Мальчик пользовался им еженедельно: пылесосить квартиру было его обязанностью. У Димки Хоботова, сына бухгалтера, не было папиной сверхспособности управлять пылью, прибираться приходилось вручную. Зато мамины способности ему передались. Он, как и его мама Сирена Зотова, умел останавливать время. А значит, с уборкой он мог не спешить.
Юлия Рыженкова
Джем
— Давай вот только ты не будешь опять закатывать истерику. Я уже сыт ими по горло.
— Жень, я не понимаю… Почему? Ну почему?!
— Оксана, я же уже объяснил.
— Объясни еще раз! Да, мы ругались, да, иногда доводили друг друга до белого каления, но это у всех бывает! Мы ведь любим друг друга… так мне казалось… И хорошего у нас было тоже немало!
— Проблема как раз в том, что тебя устраивают такие отношения — то любовь до безумия, то ненависть до резанья вен. А я от всего этого устал. Я не хочу жить с наркоманкой.
Оксана изо всех сил врезала кулаком по столу, так, что даже небрежный пучок, наспех заколотый на макушке, рассыпался, и светло-русые волосы упали на глаза. Черепаховая шпилька, подаренная им на годовщину знакомства, стукнувшись о столешницу, покатилась по полу.
— Я не наркоманка! Мы сто раз об этом говорили. Не смей меня так называть!
— Может, ты и не принимаешь джей-и-эм, но ведешь себя так, будто постоянно на нем сидишь, согласись, это логично.
Не смей меня так называть!
— Может, ты и не принимаешь джей-и-эм, но ведешь себя так, будто постоянно на нем сидишь, согласись, это логично.
— Жень, — Оксана оперлась руками о стол и посмотрела на мужа, пытаясь поймать его ответный взгляд, но он сидел на подоконнике, отвернувшись к окну. — Посмотри мне в глаза, пожалуйста, и скажи, что ты меня больше не любишь.
Женя наконец повернулся, и Оксане почудилось, что она глядит в свое собственное лицо, — настолько хорошо ей была знакома любая черточка, каждая родинка. Когда ему было некомфортно, он сдвигал и поднимал брови, вот как сейчас. Из-за этого на слишком высоком от залысин лбу появлялась забавная неровная «стиральная доска». Но сейчас Оксане было не до смеха.
Женя ровно произнес:
— Мы с тобой по-разному понимаем любовь. В твоем представлении я тебя не люблю. Ведь я не прыгаю из окошка каждый раз, как мы с тобой поругались, не бросаю работу и не бегу к тебе сломя голову, если у тебя плохое настроение. Могу не подарить тебе на день нашего знакомства очередного плюшевого уродца. Я, честно говоря, не вижу смысла в этих плюшах — только пустая трата денег и лишний хлам в доме.
— Скажи, вот сейчас ты уйдешь и что, не вспомнишь больше обо мне? И ни дня переживать не будешь?!
Оксана подошла вплотную и попыталась провести ладонью по его волосам, но он перехватил ее руку и так же ровно продолжил, растолковывая, будто маленькой:
— Да пойми же, это не-нор-маль-но. Ненормально переживать о любви. Такие эмоции — это джей-и-эм, junk of emotion, эмоциональный наркотик. Взрослые адекватные люди живут вместе не по причине бурления страстей, а потому, что у них общие интересы, дела, они уважают друг друга, им удобно вместе, в конце концов. Какая тебе еще нужна любовь?
Оксана отшатнулась, как от удара, и поскользнулась на кафельном полу кухни, но удержала равновесие.
— Удобно, значит… А теперь тебе перестало быть со мной удобно. Скажи, а ты уже нашел, с кем тебе удобно теперь?
— Какое это имеет отношение к нам?
— Да, ты прав. К НАМ это уже не имеет никакого отношения. Ну что ж… надеюсь, ты найдешь ту, которая так же относится к любви, как и ты.
— Это будет несложно. Любая, кроме тебя и джей-и-эм-наркоманки, относится к любви так же, как я. Да и разве в одной любви дело? Ты непредсказуема, с тобой живешь как на вулкане, и я даже не знаю, что у меня вызывает больший дискомфорт: взрывы твоего плохого или приступы хорошего настроения. Тридцатипятилетние женщины не скачут как полоумные под дождем, пусть даже он и первый в эту весну. И не звонят в три часа ночи, чтобы сказать, что они, видите ли, счастливы. Этим не занимаются даже тринадцатилетние девочки.
— Уходи, — чужим голосом произнесла Оксана. — Только скажи, почему ты раньше мне всего этого не говорил?
— Я говорил. Ты не хотела меня слышать.
Оксана шла по набережной, не замечая ни раскричавшихся чаек, ни ветра, так и норовившего кардинально поменять странной рассеянной женщине прическу и зачесать волосы с затылка на лицо. Ей казалось, что мир разваливается на куски и сыплется на нее, как старая штукатурка с потолка. Пазл, который она так долго собирала, походя расшвырял жестокий мальчишка. Некоторые фрагменты потеряны навек, и теперь уже картинка не сложится, как ни старайся. Впрочем, выяснилось, что мозаика изначально составлена неверно — в нее ошибочно были втиснуты элементы другого рисунка, иного мира, того, в котором проявление эмоций считается нормальным, а неестественным — их отсутствие.
В котором людям в голову не придет изобретать джей-и-эм. Только где ж его взять, такой мир?
И зачем ей жизнь, в которой у нее нет Жени, а значит, нет смысла? Осталась только боль. Не только оттого, что он ее бросил, — мало ли сорокалетних мужей оставляют своих жен, как сказала бы ее сестра, пожав плечами, но оттого, что ему на это наплевать. Переживать — это нецелесообразно. Не-це-ле-со-об-раз-но. Любимое его слово. И, кажется, всех мужчин на этой планете. На завтрак он обязательно должен был съесть овсяную кашу и выпить чашку чая без сахара. Это полезно и целесообразно. А вот поджаренный тост с малиновым джемом и черный кофе, которыми завтракала Оксана, — нецелесообразно. Потому что она через полтора часа захочет есть, перехватит чего-нибудь вредного и калорийного, потом начнет страдать от того, что поправилась, и вообще, кофе ей вреден. Оксана соглашалась и продолжала есть тосты с джемом. Потому что не любила овсяную кашу и чай.
Как она очутилась на мосту? Оксана не заметила. Оглядевшись по сторонам, поняла, что ушла далеко в глубь города, пронизанного каналами, как артериями. Под мостом река медленно несла ветку с листьями. От какого дерева — отсюда было не разглядеть. Но можно попытаться, если перегнуться через перила пониже… Редкие прохожие косились на нее, но не подходили, и Оксана была только рада этому. В голове путалось, ей нужно было еще немножко времени, чтобы собраться с мыслями. И едва она начала сознавать, что прыжок в реку — не самый лучший способ сведения счетов с жизнью, особенно если умеешь плавать, как вдруг услышала:
— Девушка! Не делайте этого!
Оксана вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял стройный золотоволосый парень с буйной копной мягких кудрей и золотыми же искорками в карих глазах.
— А тебе сколько лет? — не успев ни о чем подумать, выпалила Оксана и прикусила язык, чтобы не добавить «мальчик». Уж больно юным он ей показался.
— Двадцать девять, — ответил он, ничуть не удивившись и не смутившись вопросом. — А ты правда хотела прыгнуть?
«Ну вот, он уже не только девушкой тебя называет, но и на «ты» перешел. Впрочем, сама начала».
— А ты правда за меня переживал?
— Конечно! Мне бы не хотелось, чтобы такая красивая девушка бросилась с моста. Мне пришлось бы прыгать следом, а я не умею плавать… — с серьезным видом произнес он. — Кстати, меня Игорь зовут.
«Господи, неужели ты создал в этом мире хоть одного нормального человека?»
— Оксана, — рука была протянута для рукопожатия, но Игорь поднес ее к губам.
— Рад знакомству.
* * *
— Скажите, а почему у вас все нарисовано комьями краски? И это море, да? Что-то не очень похоже. — Худощавый мужчина в шляпе-котелке попытался поковырять пальцем картину.
— Нет! — вскрикнула Оксана и едва удержалась, чтобы не стукнуть его по руке. — Не надо трогать, пожалуйста.
— Хорошо-хорошо, не нервничайте. — Он сделал шаг назад. Пожилая дама, державшая его под руку, поморщилась. — Но я все равно не понимаю, что это за живопись такая, когда нет сходства с оригиналом. Вот у вас подпись: бушующее море. Видел я бушующее море, и оно совсем не такое, как у вас. И куски краски такие неаккуратные, торчат из картины…
Оксана растерялась. На выставку за всю неделю пришло одиннадцать человек, и никто из них не купил ни одного холста.
