И все равно не поверила.
— Сядем?
Кирилл пожал плечами.
— Как хочешь.
В молчании дошли до скамейки, молча сели. Лена несколько раз порывалась что-то сказать, но в самый последний момент не решалась. Наконец не сдержалась:
— Ты их тоже должен понять… Ты понимаешь… Ну, как бы тебе объяснить…
— Я их прекрасно понимаю. Честное слово, — он улыбнулся. — Еще раз повторяю: не обижаюсь. Ни на них, ни на тебя. Тебя, кстати, тоже понимаю. Но если ты хотела нас примирить, то зря. Это все равно что несколько столетий назад мирить христиан и мусульман.
«Вообще-то правильнее было бы сказать «католиков и гугенотов», — подумалось ему. Но вносить поправку Кирилл поленился.
— Ну, это ты… преувеличиваешь. Просто им не повезло…
— Всем сразу? — бросил Кирилл.
— Что?
— Я спрашиваю, всем сразу не повезло? Насколько я понял, никто не собирается сводить счеты с жизнью? Вслед за Валькой.
— Ты зря вот так…
— Я не иронизирую. Я просто ничего о них не знаю, но насколько я заметил, Глузкер и твоя подружка Ксения, они вполне довольны жизнью. И хаяли систему вслед за всеми, за компанию. Вадим… не похож на неудачника, просто зол на всех, и Карл Лиснер здесь совершенно ни при чем. Зоран всегда меня недолюбливал, потому и стремился уколоть, очень грубо и неловко. Но он тоже вполне доволен жизнью. Кто еще? Ты и Тимур. Да, у Тимура что-то явно не сложилось, и теперь он думает, что имеет полное право поливать грязью Лиснера и меня в придачу. Вот насчет тебя… Разрешаешь?
Она неуверенно кивнула.
— Получается, ты всем старалась что-то доказать, чтобы я не очень обижался? Да? Чтобы не чувствовал себя несчастным, лишним и так далее. Встала на защиту. Нашла кучу умных слов, которым сама не веришь, Тимура страшно разозлила. Теперь вон переживаешь. Получается, что это я тебе навредил. Потому что оказался не в том месте. Впредь не повторится.
— Ты… ну… — Лена решительно выдохнула. — Кажется, что все это не с тобой. Как будто ты со стороны наблюдал, вот.
— Частично. Я просто четко формулирую, чтобы мы целый час не сидели и не извинялись друг перед другом.
— Хочешь сказать, что тебе пора? — спросила она резковато.
— Конечно, нет. Лена, теперь я тебя прошу: не обижайся на то, чего не было. Я никуда не тороплюсь, все, что хотел, увидел, уезжаю завтра. Если хочешь поговорить, давай пропустим все ненужное.
— А ты правда на них не?..
Кирилл вздохнул.
— Ты знаешь, с одной стороны, наше общество — система динамичная. С другой — страшно консервативная… или пусть лучше будет инерционная. Парадокс, — он едва заметно усмехнулся, раньше это в голову не приходило. — Вот мировые религии, лет двадцать назад они почти отошли, и как-то сразу, правда?
Лена хмурилась, стараясь понять, к чему он клонит.
— На смену что-то должно прийти. Человечество требует. Я не говорю, что Конвенция — это оно. Нет. Но это… как же лучше сказать… Первая птичка.
— Первая ласточка?
— Угу. Совсем язык забываю.
Совсем язык забываю. Да, первая ласточка. Другие подходы, другое качество. Я не говорю, что все замечательно, но это есть. Попробуйте сделать лучше, предлагайте! Но вместо этого люди просто делятся. Большая часть делится на принимающих новую систему и не принимающих. Еще есть более гибкие: кто-то сначала не принимает, потом видит в ней свою выгоду, учится использовать систему и переходит в чужой стан. И наоборот.
— Всего четыре типа?
— Вообще-то их пять. Пятые теряются в принципиально новой ситуации, не понимают, что делать. Они действуют ситуативно и становятся похожими на других. Или просто идут ко дну.
— И что?
— А то, что не может быть идеальной системы. Учитывающей абсолютно все. Нужды всех и каждого. Как только решается одна проблема, сразу возникает следующая. Как только появляется что-то новое, пусть даже оно приносит плоды, увесистые, красивые, вкусные, найдется тот, кто начнет выискивать червивости. И привлекать всеобщее внимание, рассказывать, что если бы не было яблок, то не было бы и червяков. А кто-то думает о том, как сделать так, чтобы червяков стало меньше. Вот и вся разница. А кто-то еще должен эту яблоню посадить. Еще больше разница, чувствуешь?
— Это ты про Лиснера?
— И про него тоже.
Все в классе знали, что Карл Лиснер — его кумир, хотя сам ученый погиб еще в двадцать седьмом, когда мальчишке едва исполнилось шесть. Вполне возможно, что глубокое и трепетное увлечение могло бы не состояться, но отец Кирилла всю жизнь посвятил борьбе «с новой, абсурдной Конвенцией». Все этапы этой грандиозной работы, будь то в зале суда или с общественными организациями самого разного толка, бесконечно муссировались дома: с мамой, друзьями, коллегами-юристами, матерыми сподвижниками всех мастей. К концу жизни отец приобрел реноме «неподкупного борца», соответствующий авторитет в определенных кругах и даже подался в политику. Без особого, впрочем, успеха.
С детства в доме постоянно мелькало ненавистное имя Лиснера. Но в школе Кирилла ждал сюрприз: там рассказывали совсем другое! Как и все общество, его небольшой школьный мирок тянулся в разные стороны: кто-то восхищался его отцом, а кто-то просто смеялся. В четвертом классе мальчишка громко повздорил с учителем и решил раз и навсегда доказать целому миру, что его отец занимается полезным и важным делом. С тех пор он начал собирать материал: скрупулезно прочесывал сеть, вытягивал на свет давно похороненные в ее недрах архивы, а потом втянулся, захваченный открывшимися перспективами. Года через два он сам превратился в убежденного сторонника Конвенции, и к школьным скандалам прибавились домашние. Именно тогда он понял: абсолютно все можно представить в каком угодно свете. Доводов за и против всегда навалом.
А началось все с Волны. Так ее называли. Самый пик ее пришелся на страшный две тысячи пятнадцатый. Хотя по-настоящему завязалось все еще в тринадцатом, потихоньку, неявно, и потому очень долго никто не хотел замечать масштабов грядущего апокалипсиса. А потом СМИ вопили, что «конец света» все-таки настал. Подкрался незаметно, приняв форму неудержимой волны суицида, быстро набиравшей обороты. Мало-помалу безобидные брызги превращались в вал цунами. Люди, которые еще вчера порицали самоубийц и с удивлением поводили плечами, вдруг замыкались, изменяли своим пристрастиям и вскоре благополучно следовали на тот свет, словно получив какой-то сигнал. И далеко не подростки, не старики, уставшие от жизни. Большинство — от двадцати до сорока. Конечно, среди них попадалось немало откровенных неудачников, но гораздо больше тех, кого обычно называют состоявшимися и даже успешными. А еще Кириллу, листавшему сетку, очень часто встречалось выражение «прививка против общества».
Он заинтересовался, начал копать, хотя рыться в недавнем прошлом с каждым днем становилось все неприятнее. Выяснилось, что люди почти всегда оставляли прощальные сообщения, а если нет, то на словах объясняли друзьям или родным причины своего поступка и отключались прежде, чем те успевали что-то предпринять. Они хотели, чтобы их услышали. «Надоело», «жрите сами», «мне скучно», «ненавижу всех», «я больше так не могу», «задолбали», — вот что они говорили. С небольшими вариациями. И вторая часть: «нет смысла жить», «в жизни нет смысла», «мне незачем жить», «никому не нужно, чтобы я жил», «им все равно и мне тоже», «я устал так жить».
Прививка против общества. Мир так и не узнал, кто первым произнес эти слова. И каждый понимал их по-своему.
Вот тогда-то Кирилла и свалила жуткая ангина. Проходила и через несколько дней возникала заново. Потом перешла в воспаление легких с какими-то странными, редкими осложнениями. Он долго провалялся в больнице, вышел почти прозрачный и через месяц попал туда снова. Лечащий врач несколько раз подолгу беседовал с мамой, потом с отцом, и, наконец, в палате появился Олег. Так его представили. Он просидел у Кирилла часа два, тот постоянно плакал и мало что мог объяснить. На следующее утро дело пошло лучше, потом и вовсе на поправку. Именно тогда Кирилл решил для себя: он хочет стать психологом. Как Олег, как Лиснер. Ведь многим, кто оставлял эти страшные сообщения в пятнадцатом, просто не хватало рядом Олега.
Лиснер же был настоящим гением. Пока во всем мире бились в панике, подозрительно посматривая друг на друга, гадая, кто следующий, он разработал новую систему, призванную встряхнуть, удивить, излечить. Мало того, он был гением целых два раза. Потому что не стал носиться во время чумы со своими предложениями, обивая пороги, кривляясь на ток-шоу, до хрипоты ругаясь, доказывая и потихоньку утопая в болоте вместе со всеми. Что и кому можно было доказать во всеобщей истерии? Но Лиснер смог — он подготовился идеально. Ружье стреляет только раз, и он рассчитал свой выстрел с точностью до миллисекунды.
Кирилл много раз перечитывал знаменитые «Письма Лиснера». Ему казалось, что здесь каждому слову, каждой букве отведена своя роль. Иначе как объяснить, что эти коротенькие и простые послания распространялись по сетям, как вирусы. Может, секрет как раз в простоте? В немногословии? В искреннем желании разрешить проблему, а не искать виновных?
Лиснер так и говорил: бесполезно искать виноватых. Человечество зашло в тупик, надо это признать. Пока мы не увидим перед собою стену, мы не сможем ее перепрыгнуть. Надо что-то менять и меняться самим. И это не просто слова — способ есть. И нужно не так уж много: готовность услышать, понять и двигаться всем в одном направлении.
Семь писем день за днем транслировали практически одно и то же, и через неделю люди с разных концов мира взирали на Лиснера как на оракула. А еще они увидели ту самую стену и готовы были в едином порыве ломать ее общим лбом. И главное — в массе своей они поверили, что это нетрудно, все получится. К концу недели Волна отчетливо сбавила обороты.
И что за панацею выдумал Лиснер?
Кирилл окунулся в изучение вопроса через шестнадцать лет после «Проекта Лиснера», он и без того прекрасно знал, какова нынешняя система. В основе Проекта лежала всего лишь реформа образования, к тому же, как любил повторять отец, не слишком оригинальная по сути. Но Кирилл не поленился поднять изначальный текст Проекта, досконально в нем разобрался и до сих пор испытывал восхищение, рассматривая переливающуюся искрами манящую обертку, в которую Лиснер завернул свое детище.
