— Я наточил твое оружие, прежде чем вручить его тебе в последний раз. Там, куда ты поедешь, оно тебе понадобится.
— А я собрал твою лошадь, — подал голос и Ториш, единственный из всех не посмотревший брату в глаза.
Ройне вгляделся в его лицо. « Переживает. И как всегда не хочет показывать этого».
— Спасибо, — сказал он, стараясь обратиться ко всем друзьям, которые встали вокруг него. — И я так благодарен вам за все. За все, что было в нашей жизни, я навсегда сохраню это в памяти. Я боялся, что мне придется сегодня уезжать с тяжелым сердцем, мне очень не хотелось, чтобы вы оставались здесь с обидой на меня. Теперь я могу быть спокоен, спасибо вам за это.
— Прости и ты нас, Рой, — Оггре обнял его и похлопал по спине. — Будь счастлив там, куда ты отправляешься.
Ройне не удержался от смеха. Лохматый всегда был чересчур скуп на проявление эмоций, а вот поди ж ты. И все из-за него! Какая честь! Даже жаль, что они больше никогда не окажутся в одной компании и все шуточки, как Оггре плакал, теперь достанутся на долю Ториша. Который все еще теребил в пальцах повод лошади, словно хотел разорвать.
Оггре выпустил его из своих объятий, и пришла очередь Ватса, добряка и зануды, тем не менее носившего черный плащ. И его тоже будет не хватать…
— Прости, Рой, — шепнул он. — Ты был лучшим из нас, и мы всегда будем вспоминать о тебе только хорошее.
— Да уж, пожа… — Ройне хотел усмехнуться, но резкий толчок в живот и боль, пронзившая все нутро, прервали его на полуслове.
С открытым ртом, не в силах даже вдохнуть, он непонимающе уставился на Ватса, который сделал шаг назад и вытащил из его живота окровавленный кинжал.
«Оказывается, она — красная…»
— Прости, — повторил Ватс с той же интонацией.
«Не все удары можно предвидеть. Даже удары в упор».
Ройне потянулся к поясу, но вспомнил, что так и не забрал свое оружие у Нейго. « Нет. Это неправильно. Так не должно быть». С хрипом втянув в себя воздух и зажав пульсирующую рану рукой, он обернулся к мастеру-наставнику, но почему-то тот оказался дальше, чем он предполагал. Шагов пять, может, шесть. Надо пройти, и меч в его руках отомстит за предательский удар, раз уж братья бездействуют. « Я должен…» Но он не успел сделать ни шага: под лопатку воткнулся еще один клинок, заставивший его пошатнуться и упасть на колено.
Деас… Самый молчаливый из всех, простой на первый взгляд. И непонятный.
— Прости, Рой, — услышал он его голос. — Ты был нашим братом. Мы не можем допустить, чтобы ты был похоронен где-то вне Обители.
«Старик…» Ройне сделал еще одно усилие, чтобы встать и дотянуться до своего оружия, но тело отказывалось повиноваться так, как он привык. « Старик все знал». А Нейго, кажется, отошел еще дальше. Как и Оггре. Как и Ватс, и Деас. « Но он не хотел причинять мне боль рассказом о предательстве друзей». Только Ториш по-прежнему стоял на месте рядом с нервно фыркающей лошадью и все так же мял ее поводья. « Почему он испугался мне все рассказать?!»
Из последних сил Ройне бросился к брату. Он уже сознавал, что его раны смертельны, но разумом овладела безумная идея, что, если он сейчас сядет на лошадь, он все-таки сможет успеть доскакать до Деффа. И если уж умереть, то в объятьях той, которая один раз уже спасла его от смерти.
И если уж умереть, то в объятьях той, которая один раз уже спасла его от смерти. Только бы брат помог ему забраться в седло…
Ноги подвели Ройне, и он, споткнувшись, снова упал на колени, успев уцепиться за руку Ториша.
Волна боли изнутри захлестнула его, заставив на краткий миг лишиться чувств.
А когда взор прояснился, он успел заметить, как в руке младшего брата блеснула сталь.
«Тош, помоги мне!»
— Прости, брат, — едва слышно сказал Ториш, — но так будет лучше. Для всех.
— То… — он не успел сказать брату ничего. Горло обожгло словно огнем и затопило чем-то горячим и липким. И имя любимой так и не успело сорваться с его уст. « Дайла… Прости…»
Наталья Федина
А-кушерка, или Все цвета радуги
Красный
Сегодня дождь. Хороший знак: небо выплачется за меня, значит, самой реветь не придется. В этом нет логики, но примета подводит редко. Если один человек может сделать что-то за другого, то небо — тем более, правда? На родильном столе, страшно выгибаясь, кричит женщина. Решение нужно принимать быстро — кровотечение не прекращается слишком долго — а я все медлю. Женщину держат за руки, но не нежно, успокаивая, а жестко, фиксируя, чтоб не ломанулась со стола. В семнадцатое отделение мужей не допускают: это не курорт, это 17А. Военный объект. Женщина сейчас некрасива: схватки уже начались, но скоро ей станет легче — или станет все равно. Все зависит от меня, застывшей, как перед первой в жизни операцией.
— Она тебе кто? — спрашивает Соколова, любимая медсестра, перехватив мой плавающий взгляд.
— Так, — отвечаю я. — Никто.
Она и вправду никто — просто женщина моего мужчины, который сегодня станет отцом. Или не станет — потому что не станет ребенка. И этой женщины с искаженным красным лицом — тоже.
— Ну, что ее ждет? Уже знаешь? — торопит Соколова.
Не слишком уверенно киваю и до крови закусываю губу.
Ничего я не знаю.
Оранжевый
Момент выбора — традиционное акушерство или экспериментальное — дался мне легко. Я не советовалась с родными, не сравнивала, не анализировала…
— Бросим монетку? — смеясь, спросила одногруппница Катька, тряся рыжими, мокрыми после дождя волосами.
Она и привезла меня в этот город на краю Вселенной — поступать в здешний медицинский («О-о! Там мед — такая круть — просто нереально!»).
— Девочки, смотрите, радуга!
— Плохая, к слову, примета, — блеснула эрудицией Рая, наша третья подруга. — По радуге души умерших переходят в потусторонний мир, так что если она появилась… Сами понимаете, что значит!
— Ну, ты и дура, Райчик, — удивилась я. — Значит, что в нашей жизни появится нечто прекрасное и удивительное. Бросай монету, Кать!
Я всегда была фаталисткой, а тут еще и радуга… Выпала «решка».
Катька погибла во время первой практики: сложный случай, отсутствие опыта…
Я даже не плакала — не было сил после трех суток без сна: первые роды — это жесткач, они-то и определяют — станешь ты А-кушеркой или эти двери для тебя закрыты.
Лежала плашмя на полу, не в силах доползти до окна и задернуть шторы, а в глаза издевательски слепило солнце: лето выдалось засушливым. Буро-рыжим, словно засохшая апельсиновая корка, черт его дери — с тех пор я ненавижу этот оттенок. Вообще ненавижу оранжевый цвет.
Плакала я уже потом — мно-ого плакала: в юности я вообще любила порыдать. А потом перестала — просто выработался лимит. Теперь за меня это делает дождь, ведь кто-то обязательно должен оплакивать мертвых — так правильно.
В 17А я уже восьмой год. И раз в несколько месяцев по инструкции должна убивать.
В последнее время — все чаще и чаще.
Желтый
Из пухлого кокона одеяла беззащитно выглядывают плечо и лохматая макушка. Трогаю когда-то золотистые волосы (какой он стал седой!), тихонько целую в плечо, прижимаюсь теснее. Сегодня я не автомат по производству новых граждан, я женщина. А это — мой мужчина. Мон Шури, Саня-Санечка.
Тычась носом в родное плечо, я обычно мечтаю жить так всегда: по вечерам вместе с желтой униформой сдирать личину А-кушерки и становиться просто бабой. То мягкой, ласковой, податливой, то страстной и необузданной. Такой, как он захочет, как скажет, как подумает. Забавной зверушкой, вечной девочкой, куском нагретого пластилина в его руках… Руки у Сани огрубелые, в заусенцах — никакой крем их не берет, но сначала у меня получалось в них плавиться. Как же хорошо это у меня получалось в восемнадцать!
Все было чудесно, не жизнь, а дынное мороженое, но мягкие и податливые в 17А не работают, какими бы иллюзиями сами себя ни тешили.
Как-то на выходные мы поехали в деревню к Саниной тетке, и «мой господин» пожелал на обед куриной лапши. Я гордо побежала исполнять «приказание»…
Увидев, как я отсекаю голову палевой хохлатке, которую мы недавно вместе кормили — пальцы сталкивались в миске с зерном, и мы тут же начинали целоваться! — Саня спросил растерянно:
— Как ты можешь?
— Так ты хочешь лапши или нет? — не поняла я.
Он хотел.
Но думал, что «самое страшное» возьмет на себя тетка, — как будто для курицы есть какая-то разница, кто именно отделит ее глупую голову от тушки.
Как будто, переложив ответственность на другого, ты становишься как будто ни при чем… Смешной такой — Саня, милый, милый. Слишком милый для жизни со мной.
Дело было не в курице, конечно, и не в том, что от меня у него никогда не будет детей: «для себя» А-кушерки не рожают, такова специфика работы.
Просто не выдержал, что я сильнее, и тут же другая барышня рядом нарисовалась — такая, как надо: и славная, и мягкая, и податливая. Саня начал «танцевать фламенко» уже с ней. Но ко мне все равно иногда приходил, а я не гнала.
«Нас двоих» больше нет, но между нами все равно болтается ниточка, в иные дни натягивающаяся чуть-чуть, в иные — до физической боли. Набухает кровью, пульсирует от сердца к сердцу… или от паха к паху? Не важно. Но когда мне плохо, Саня приходит без предупреждения и впечатывает в объятья.
Сперва я пыталась искать рациональное объяснение, но потом приняла за аксиому растерянное: «Я почувствовал».
Один человек всегда может сделать что-то за другого — сдать экзамен, принять наказание, выпить боль. Ничего в этом такого уж особенного нет.
Но в такие ночи я обхожусь без укола.
Зеленый
«Зеленые» дети — дурацкий термин, но как-то он прижился.
