Ну, знаешь, есть такая, альтернативная медицина? Там несколько разных веток основных, и знаешь… я всюду очень мало набрала. Максимум тринадцать.
Ох, уж эти тринадцать. Кирилл прикинул. Второе образование, перепрофилирование в области с более низким коэффициентом. Целое состояние, и то если разрешат.
— А Эдик твой знает?
— Знает, что я сдавала тесты, знает, что там мало… Нет, я не буду все бросать ради того, чтобы… Нет, не буду.
— Дело не в деньгах? Точно? — спросил он на всякий случай, уж в такой беде Кирилл бы мог помочь, не напрягаясь.
— Нет. Я потом уже поняла, что все это от отчаяния.
От отчаяния. Еще лучше. Лена явно не все рассказала.
— Представила, как я среди них… со своими тринадцатью! А ты представляешь?
Кирилл молча кивнул. Еще как.
— А что бы сделал ты? — Одноклассница застала его врасплох.
— Я? Я не знаю, что у тебя там творится. — Оставалось только пожать плечами. — Но если бы я не видел смысла, то искал бы его.
— Это красивые слова. А как?
— В любой системе — не только инерция. Всегда можно что-то сделать. Тебя не устраивает нынешнее положение вещей — ищи почему. Что ты можешь предложить? Тебе не нравятся импланты? Как найти другой путь? Что можно сделать, чтобы их было меньше?
— Да ничего!
— Но кто-то же дал вам нынешнее направление. Найди другой путь, другое решение. Кто-то же смог это сделать.
— Но не я!
Кирилл не стал больше бросаться бесполезными словами. Вот где настоящая проблема. Недовольная ходом вещей, она действительно перегорела, утратила интерес. И ждала, что кто-то вернет его. Выдаст готовый рецепт, и завтра, максимум послезавтра все возвратится на круги своя. Но время шло, а ничего не менялось. Потому что она не хотела менять — хотела вернуть все обратно. Когда же стало совсем паршиво, Лена от отчаяния кинулась на перепрофилирование. А теперь с надеждой смотрела на Кирилла.
Кто бы мог подумать, что солнечная, добрая, сообразительная Лена — из тех самых… кого Кирилл про себя условно называл «пятой группой». Она старательно делала то же, что и все, плыла по течению, а теперь отчаянно барахталась, ожидая, что кто-то протянет руку и вытащит.
Но если он скажет это Лене, она замкнется, уйдет, и смысла в ее жизни станет еще меньше. Он думал.
Полвека назад ее метания сочли бы глупостью. Подумаешь, не нравится работа! Тогда не только так думали, но и даже не стеснялись говорить. Сейчас, когда мир неузнаваемо изменился, она теряла в нем свое место, она тонула. И все-таки для полной картины чего-то не хватало.
— Лена, а у тебя раньше были те же коэффициенты?
Она прямо сжалась. Вот что Лена так упорно недоговаривала. Ее можно понять.
— Лена, я никому не скажу. И ничего плохого не подумаю. У меня самого низкий коэффициент. Там, где я сейчас специализируюсь. Без Стэна я так и остался бы нолем. Он — мое секретное оружие.
— Это правда? — вырвалось у нее.
— Зачем мне тебя обманывать? После всего, что я уже наговорил? И кроме того… Ты ведь зачем-то мне написала? И сегодня меня догнала… Ведь не извиняться же? Какой тогда смысл недоговаривать?
— Ну, в общем… я действительно не просто так.
— Она сразу потухла, и Кирилл увидел, как Лена безнадежно устала. — Мне еще тогда показалось, в Центре, когда я с тобой в коридоре… что это неслучайно. Что ты знаешь, как с этим быть, что делать… И сегодня тоже. Я понимаю, что глупо. И тебе совсем не нужно все это нытье, и все-таки… Знаешь, отделаться не могу от этого чувства…
Она перевела дух. Кирилл тоже молчал. Странное совпадение в ощущениях его встревожило. Или это он от Лены нахватался?
— И ты правильно догадался. Ну, насчет процентов. Уже не двадцать пять. Девятнадцать. А у меня через полгода аттестация. Ты, наверно, не знаешь, у нас ее каждые пять лет проводят, стандартная процедура. И если бы я не потащилась сдавать эти тесты… Они сказали, что обязаны сообщить, что у меня такое падение. Если не случится чуда, меня отправят на коррекцию…
— Лена, да кто тебе сказал? Да, сообщить они обязаны: больше пяти процентов вниз — это много. Это тревожный симптом. Но никто тебя не заставит. Максимум — тебе порекомендуют обратиться к психологу. Он вежливо с тобой поговорит, сочувственно выслушает, наверняка предложит какое-то решение. Это же его специализация — решать именно такие проблемы! Но ни о какой полноценной работе без твоего согласия, тем более о коррекции, речи быть не может. Не бывает принудительной коррекции. Это для тех, кто сам хочет…
— Но мне рассказывали!
— Кто? — тяжело уронил Кирилл.
— Ты думаешь, это неправда?
— Я не думаю, я знаю. Поройся, в конце концов, сама в сетке! Это же минутное дело!
— Значит…
— Кто тебе наговорил ерунды?
— Главный. Главврач. Меня вызывали. Им уже сообщили! Он сказал, что в моих интересах самой… И побыстрее! Иначе меня пошлют официально! На коррекцию! Останется пятно, плохо и для меня, и для клиники. — У Лены от обиды брызнули слезы. — Так это неправда? Да? И мне ничего не сделают?
Теперь картина исчерпывающая.
— Он просто решил обойтись без уговоров. Надавить.
Кирилл скрипнул зубами. Если бы его так уговаривали… Но с ним всегда обращались крайне осторожно. Даже когда хотели прописать в психушке.
— Они обязаны реагировать, Лена. Не потому, что это пятно на всю клинику, никто об этом даже не узнает. Но они обязаны создавать условия, предоставлять возможности. И максимум, что они могут, — это рекомендовать обратиться к соответствующему специалисту для устранения возможных проблем. Это все. Ты можешь проигнорировать, если справляешься с обязанностями. Подробностей не помню, но ты и сама можешь в сеть залезть!
— Я справляюсь! Так же, как и раньше! И вообще, не понимаю, как может падать профпригодность! Что я, отупела? Или забыла все, что знала?
Кирилл вздохнул. Вот над этой проблемой и бились те, кто считал, что каждый человек талантлив, но не может этот талант проявить. Профессиональная склонность — это очень тонко, это не специфические способности, не знания и даже не ум, не эмоциональная тяга к определенной деятельности. Это очень, очень сложный комплекс. Показатели могли расти на протяжении жизни. Уменьшались — гораздо реже, поэтому каждый такой случай попадал под пристальный просмотр под лупой. Это означало, что появлялся некий фактор, или просто «червяк», который точит изнутри. Иногда получалось его найти и вытащить, иногда — нет.
— Ты знаешь, почему это называется именно «профессиональная склонность»? — попытался объяснить ей Кирилл.
— Это не только способности, это более сложная предрасположенность. Ее трудно измерить. Это значит, что ты не только знаешь и умеешь, это значит… что горят глаза, к примеру. И ты с удовольствием задираешь планку выше положенного. Как это перевести на язык науки, никто не знает. У тебя не горят глаза. Не горят настолько, что это уже отразилось в цифрах. Лена, если хочешь знать мое мнение… честное, не для того, чтобы успокоить тебя и самому со спокойной душой уехать… Тебе нужно идти к специалисту. Чем раньше, тем лучше. Но он тоже не даст тебе волшебного лекарства. Он только наметит путь… Человек может все, но только если сам этого хочет. Я знаю, ты не это надеялась услышать. Но ведь можно хотя бы попробовать!
— Я им не верю, — жалобно протянула она. — Но если и ты… То я попробую. Обещаю. Хотя все равно ничего не получится.
«Вот где логика?» — подумал Кирилл.
— Почему не получится? Ты всегда решала чужие проблемы, Лена. Иногда удачно, иногда не очень. И ведь не думала, что не получится? Займись наконец своими! Потому что больше этим заниматься некому!
— Ладно, Кирилл. Очень рада была с тобой увидеться, — вдруг засобиралась она.
Он тоже встал. Еще не имея никаких определенных намерений, вскользь поинтересовался:
— А ты когда-нибудь бывала в Праге?
— Я часто. Вот через месяц снова еду. Конференция, некстати совсем.
— Это же здорово. Хочешь посмотреть Институт?
— Что, правда? — Лена сразу загорелась, хоть и с долей недоверия. — Про него же легенды ходят!
— Я смогу это устроить, — бросил Кирилл, ругая себя в душе. — Так что приезжай. Я тебе переброшу свой код, приоритетный, так что ты сможешь связаться в любой момент… но желательно заранее. Тоже очень рад был встретиться.
Как нарочно, когда он обкатывал новую идею, злился на свою несостоятельность и взвешивал за и против, откуда ни возьмись появилась Лена, написала письмо, вызвала, принялась изливать свои беды. Как будто кто-то говорил ему: вперед, не трусь. Или кто-то искушал. Или он опять дал себе вовлечься в чужие переживания гораздо глубже, чем следовало. Оставалось только надеяться, что Лена не станет его разыскивать.
Но Кирилл надеялся зря. Вызвала она его, как и просил, заблаговременно и, прерываясь от досады, долго и путано жаловалась на начальство. Раньше она рассчитывала связаться с Кириллом и, если его предложение в силе, уехать завтра пятичасовым скоростником. Теперь же придется сесть на восьмичасовой, который утром. А сегодня вечером никак нельзя все бросить, не отделаться. И надо думать, она не скоро опять приедет.
Зачем тогда вызывала, если ничего не выйдет?
Медленно, преодолевая собственное сопротивление, он ответил:
— Не проблема. Зачем откладывать? Ты можешь пораньше?
— Когда? — с готовностью отозвалась Лена.
— Восьмичасовой… Можно даже к шести. Я тебе…
— Я уже все узнала. Знаю где, как и что. Только… ты не будешь возражать, если еще раньше, к пяти? Нас пустят? Меня тут забрать должны в полседьмого. Один пражский коллега, у нас…
— В пять так в пять. Разница небольшая. Я твой пропуск с вечера в базу кину, без проблем пропустят.
— Ты извини, пожалуйста…
Кирилл невежливо отключился, не дослушав.
