— Не перестанет, — согласился Нейго. — Поэтому мне и жаль, что она будет служить теперь не нашему общему делу.
— Я обещаю никогда не поднимать свой меч против братьев.
— Бывших братьев.
— Я знаю, что человек, снявший плащ, больше не может считаться братом тем, кого он оставил. И для братьев он будет пустым местом, а имя его — пустым звуком. Но для меня — нет. Я не собираюсь забывать все, что я узнал тут, все, через что я прошел. Забытые Дети могут быть уверены, что у них есть союзник, не носящий плаща Обители.
— Так не бывает, — покачал головой Нейго.
— Я докажу, — хитро улыбнулся Ройне. — Я всегда доказывал, что могу сделать больше, чем кажется возможным.
— За это мы тебя и ценили, — Нейго отсалютовал ему кружкой и допил эль. — Я бы хотел, чтобы твои намерения сбылись. Но еще больше я хотел бы, чтобы ты передумал и остался здесь. Я бы действительно не отказался от такого помощника, как ты. Младшие братья полюбили бы тебя не меньше, чем вы любили меня.
Ройне смущенно усмехнулся, почему-то подобная похвала, абсолютно заслуженная, до сих пор заставляла его чувствовать себя немного неловко.
— Мой брат… — начал он.
— Ториш, — перебил Нейго, верно угадав, о ком речь, — не ты. Он громче и охотнее говорит о своих успехах и смелых планах, но на деле он предпочитает идти проторенной дорожкой. В особенности — твоей, — палец мастера-наставника уперся в грудь Ройне.
— Клянусь, я не посвящал его в свои планы! — воскликнул Ройне. — Он ничего не знает о том, что я хочу снять черный плащ…
— Знает, — возразил Нейго. — Как только ты прошел под воротами Псов, вся Обитель только об этом и говорит.
— Погоди. Ты хочешь сказать… Ториш здесь? В Обители?! — Ройне от радости чуть не смахнул со стола кружку. — Почему ты мне сразу не сказал?!
— Хотел поговорить с тобой один на один, — ворчливо объяснил Нейго. — Без твоего братца и его оголтелой своры.
Ройне невольно кинул взгляд за окно. Тени уже удлинились, но еще не намного.
— Иди, — понял его мастер-наставник. — У тебя действительно немного времени, и многое надо успеть. Пообещай только, что не дашь Торишу уйти за тобой…
— Конечно…
— И не вобьешь напоследок в его голову, что он должен стать моим помощником, — закончил фразу Нейго. — Я хотел видеть на этом месте только тебя.
— Обещаю, — рассмеявшись, сказал Ройне. — Спасибо за угощение.
— Это действительно стоит того? — негромко спросил Нейго, когда его бывший ученик, поправив оружие и плащ, уже взялся за ручку двери.
— Что? — не понял Ройне.
— Твоя любовь. Ради которой ты решил нас покинуть.
— Моя любовь… — повторил Ройне, против воли отгоняя захлестнувшие его вихрем чувства и воспоминания. — О да. Ради нее не жалко и умереть.
«Он не поверил мне? Или просто не понял? — размышлял Ройне, спускаясь по крутым ступенькам обратно в узкий переулок за тренировочным двором.
Он уходил с тяжелым сердцем от человека, которого считал другом и братом по духу и в котором не нашел понимания. — Что может он понять? Он, всю жизнь проведший в стенах Обители. Он знает любовь Матери, любовь учителей, любовь учеников. Братскую любовь. Но разве это может сравниться с любовью женщины? Как мне объяснить?.. Как объяснить слепому красоту цветочного луга?..»
Он ступил на булыжную мостовую и не успел толком подумать, где искать своего кровного брата, как услышал свое имя.
— Магистр Хемиль просил передать, что очень ждет вас у себя в башне, — сообщил ему посыльный мальчишка в полосатой робе. — Если у вас есть время…
Магистр в отличие от мастера-наставника был Белым братом — старцем, призванным учить молодежь управлять духом не хуже, чем телом. Нередко Ройне с благодарностью вспоминал часы, проведенные в его кабинете в Светлой башне, где было много книг, свитков и разнообразных приборов, казавшихся мальчишкам волшебными. О предназначении половины из них Черный брат Ройне не знал и сейчас. И был бы не прочь послушать еще одну лекцию, даже с большим интересом, чем в годы ученичества.
«Ториш и его свора подождут», — решил он, направляясь по знакомому пути и легко обогнав Младшего брата, важно вышагивающего в своем полосатом балахоне.
Ему не было нужды преклонять колено перед Белым братом, по положению они были равны, но все же Ройне почувствовал потребность воздать дань уважения старому учителю.
— Я рад тебя видеть, — сказал магистр Хемиль, поднимая его и усаживая в кресло перед заваленным книгами столом.
— Я тоже, — широко улыбаясь, ответил молодой человек.
— И рад, что вижу тебя, пока мои глаза еще не совсем ослабли. Хотя и не рад той причине, которая привела тебя сюда.
Ройне опустил голову. « Неужели я надеялся, что кто-то заговорит сегодня со мной о чем-то другом?»
— Вы хотите меня отговорить? — Он посмотрел в глаза магистру Хемилю.
Старик мягко улыбнулся.
— Я слишком хорошо тебя знаю, юноша, я слишком хорошо помню твое упрямство — и в проказах, и в постижении знаний, правда, только тех, которые ты считал для себя полезными. Я знаю, что отговорить тебя невозможно.
— Спасибо, — искренне поблагодарил Ройне.
— Но не высказать сожаление не могу. Я помню, как ты первый раз пришел сюда и как горели твои глаза от предвкушения чуда. Я помню твой первый вопрос ко мне: «Черный или серый?» И как ты ждал моего ответа и боялся услышать «серый», потому что это разочаровало бы тебя.
Ройне усмехнулся. Все так и было. Он почти забыл об этом.
— Ты грезил черным плащом и не желал смотреть на другие цвета. И когда Мать наконец укрыла тебя им и дала испить своего молока — я не видел счастливее человека. Где он сейчас, Ройне? Твои волосы — цвета спелой пшеницы, кожа — как песок в пустынях Идзаго, и рубаха яркая, как молодая листва. Это не цвета Черного брата.
— Это цвета жизни, — ответил Ройне. — Помните, вы когда-то учили нас, что черный и белый — самые совершенные цвета, потому что они сами по себе ничто, но каждый вбирает в себя все многообразие других цветов. Черный — поглощает все, что ни предложи ему, он все покроет и растворит в себе. Поэтому Черные братья — мечи правосудия — и носят черные плащи и не боятся никакой работы, ни крови, ни грязи. Мы делаем то, что не сделает ни один другой человек, потому что черное все поглотит и растворит в себе, чтобы остальной мир мог сиять.
Поэтому Черные братья — мечи правосудия — и носят черные плащи и не боятся никакой работы, ни крови, ни грязи. Мы делаем то, что не сделает ни один другой человек, потому что черное все поглотит и растворит в себе, чтобы остальной мир мог сиять. Вот только… вы этого не рассказывали нам, но я узнал на своем опыте: мы сами этого сияния никогда не видим. Черное застилает нам глаза. И кажется даже, что и солнце становится черным. А между тем — оно прекрасно…
— Ты всегда был нетерпелив, — проворчал магистр Хемиль. — А ведь я учил тебя и про белый цвет…
— Белый — соткан из всех цветов мира, — бойко, словно на уроке, сказал Ройне, — он то, во что превращается любой цвет, достигнув совершенства, то, к чему все стремится. И Белые братья — светочи мудрости — это те, кто вобрали в себя слишком много земных знаний и отринули все ненужное, те, кто видит мир в его истинном свете. Я помню, учитель. Но зачем ждать всю жизнь, страдая от слепоты, если можно просто раскрыть глаза? Вы видите, но разве вы не пожаловались мне, что зрение ваше ослабло? К чему все краски мира, если глаза начинают подводить? Я хочу видеть все сейчас.
— Вечный спор юности со старостью… — сказал Белый брат.
Ройне удивленно на него посмотрел.
— И вы не будете меня убеждать, что я не прав?
— Только прожитые годы смогут убедить тебя в этом. Я слишком хорошо это помню по себе. Сейчас ты молод, ты влюблен. Я не знаю этого чувства по собственному опыту, но в силу своей мудрости могу предположить, что это такое. Ты веришь в себя и свои силы, ты веришь, что ты первый, кто решил обмануть ход времени и получить все сейчас, не дожидаясь, пока Мать сочтет тебя достойным…
— Мать Юма — да, — перебил Ройне, — но наше братство не единственное, и другие не требуют служить всю жизнь во тьме и презрении со стороны всего мира…
Он осекся, заметив, как старец грозит ему пальцем. « Не надо было этого говорить. Не здесь…» — запоздало понял он.
— На свете много разных учений, — сказал магистр Хемиль. — Все люди разные, и всем надо во что-то верить. И каждый выбирает для себя то, что ему больше подходит…
— Я выбрал, — ответил Ройне. — Этот черный плащ был желанным для меня с детства. Хотя я тогда и не понимал, почему. Пройдя обучение здесь, я еще больше уверился в том, что выбрал правильно. Служить добру, служить правосудию и справедливости — это то, чего я хотел и хочу больше всего. Но есть еще и то, чего я не мог видеть сначала по малолетству, а потом и отсюда — потому что жизнь в этих стенах сильно отличается от жизни в большом мире. Но я пространствовал по миру три года. И с каждым годом все больше и больше понимал, что все, чему вы здесь учили нас, правдиво лишь отчасти. Люди ненавидят нас. Поклоняются и ненавидят. Что ж это за правосудие, если оно вынуждено спать вполглаза с обнаженным кинжалом в руке?
— Тех, кто делает грязную работу, никогда не любят, — заметил магистр Хемиль. — Если ты так боишься ножа в спину, может, тебе лучше надеть серый плащ? Ни белый, ни черный, незаметный, словно кошачья шкурка, но незаменимый, как серый дождь после ослепляющего солнца, и дающий людям надежду, как предрассветный сумрак после черной ночи. Плащ служителя: ему-то ничто не угрожает.
— Я не боюсь! — возмутился Ройне. — И я не собираюсь отрекаться от всего, во что верил, надевая черный плащ! И тем более не собираюсь менять обратно меч на молот! Я просто не хочу, чтобы люди желали моей смерти лишь из-за цвета моей одежды!
— Никогда не знаешь, из-за чего кто-то может пожелать твоей смерти… — покачал головой старец.
