— Знаешь ли ты, что, перестав быть моим сыном, ты лишишься и неуязвимости, которую впитал с моим молоком?
— Знаю, матушка.
— И ни один из бывших братьев отныне не придет тебе на помощь, как бы ты этого ни просил?
— Я понимаю это.
— И ты продолжаешь настаивать на своем решении?
— Да. Я выбираю путь простых смертных.
— Да будет так, — кивнула Мать Юма. — С первым светом поутру я сниму с тебя плащ, который надевала сама. Если за ночь ты не поменяешь свое решение.
— Спасибо, матушка. Вы очень добры, — он наклонился и поцеловал край ее платья.
— Ступай, мой возлюбленный сын, — сказала она, жестом поднимая его на ноги. — Ты, наверно, хочешь попрощаться с братьями. А на закате приходи сюда. Мой Дом будет тебя ждать.
— Я приду, матушка, — он снова склонил голову, и в этот раз она, коснувшись обеими руками его щек, поцеловала его в лоб — легко и невесомо, но он успел почувствовать жар, исходящий от нее. Жар материнской любви, которого ему будет не хватать до конца дней.
По обычаю сын, пришедший умолять Мать освободить его от клятвы и снять надетый ею плащ, должен провести ночь в ее Доме. Говорили, что Мать посылает испытания своим детям, чтобы убедиться, что их намерение твердо и принято не под влиянием сиюминутного чувства или чужого колдовства. Магия Дома Матери способна развеять все прочие чары. И тот, кто с первым светом нового дня останется столь же уверен в своем решении, получит от Матери благословение. И прощение: ведь Мать больше всего хочет, чтобы ее дитя было счастливо.
Ройне все это знал. Он ни капли не сомневался в том, что сможет пройти все испытания, которые назначит ему Мать Юма. Не зря же он считался одним из лучших ее детей и во время ученичества, и после того, как его плечи покрыл черный плащ. Он будет лучшим и в этом испытании. Всего одна ночь. А потом его ждет награда — тысячи ночей с любимой. И если он сумеет завтра выехать из Обители с первым светом, то к ночи как раз прискачет в Дефф. Эта мысль согрела его больше, чем жар бесчисленных светильников Дома, и когда он вышел на крыльцо, даже не почувствовал холодного воздуха, обычно заставлявшего ежиться всех, кто выходил от Матери.
Спускаясь по ступеням, он заметил, что лошадь уже увели в конюшню, но второй Серый брат ждал его, чтобы вернуть оружие. Это было хорошо, без привычной тяжести стали на поясе Ройне чувствовал себя почти голым. Даже здесь, среди братьев.
— Спасибо, брат, — сказал он, сходя с последней ступеньки и протягивая руку за мечом.
— Рад быть полезным тебе снова, — неожиданно знакомым голосом отозвался Серый брат и поднял голову.
Ройне тут же забыл про оружие. С радостным возгласом он крепко прижал к себе Нейго, своего наставника в боевых искусствах, лучшего из тех, что у него были в Обители.
— Ты стал еще выше.
Нейго отодвинул его от себя, чтобы получше рассмотреть. Сам он был невысокого роста, и в последний год обучения Ройне, сильно вытянувшегося, это несколько смущало. Смутило и теперь.
— А ты стал братом-охранником? — удивился он.
— Нет, — Нейго засмеялся. — Я отпустил братьев поухаживать за твоей лошадью и решил, что не будет ничего плохого в том, что ты снова получишь оружие из моих рук.
— Это совсем неплохо! — воскликнул Ройне.
— Это совсем неплохо! — воскликнул Ройне. Именно из рук брата Нейго он когда-то получил свой первый в жизни клинок с черненой рукоятью. И застегивая сейчас пояс, и заправляя за голенище кинжал под внимательным взглядом Нейго, он снова чувствовал себя мальчишкой.
— Вот они и вернулись, — Нейго оглянулся на шедших к ним двух Серых братьев. — Оставим их и дальше охранять покой Матери, пойдем выпьем по кружке эля, пока есть время до заката. Если у тебя, конечно, нет других планов, — добавил он, видимо, в ответ на недоуменный взгляд Ройне.
«Он уже знает? Как же быстро здесь разносятся слухи…»
— Я для того и пришел, чтобы вдоволь пообщаться со своими братьями, — сказал Ройне вслух. — Для моих старых друзей у меня всегда есть время.
— Но скоро не будет друзей, — тихо заметил Нейго.
Они прошли две узкие кривые улочки и поднялись по черной лестнице в комнаты, которые — до сих пор — занимал Нейго. Окна и главный вход выходили на главный тренировочный двор, но Ройне, сколько себя помнил, всегда прибегал к Серому брату именно через черный ход, как и большинство других мальчишек. Нейго всегда был любимцем Младших братьев, веселый, легкий в общении и обладающий талантом понятно объяснять, таким важным для любого наставника. Говорили, что он, еще будучи учеником, снискал славу хорошего учителя для малышей, потому ему сразу и выдали серый плащ, несмотря на то, что по своим заслугам и собственному желанию он претендовал на черный. И до сих пор он оставался лучшим наставником в Обители.
— Мастером-наставником, — уточнил Нейго. — Год назад старый Месвер совсем сдал и ушел в Белые братья. Меня избрали на его место.
— Ты-то не скоро в Белые уйдешь, — сказал Ройне, отхлебывая замечательного эля, запасы которого Нейго всегда держал под рукой. Здесь когда-то он в первый раз отведал этот напиток. И тогда усердно делал вид, что ему понравилось, хотя больше всего хотелось выплюнуть эту гадость. Когда ж это было? Лет семь, восемь назад? Вкусы у него сильно переменились.
— Прости, что не припас закуску получше, — сказал Нейго, ставя перед ним на стол половину зажаренной куропатки с тушеными овощами.
— Куда ж лучше! — не сдержал возгласа Ройне и отказываться от угощения не стал. После двух дней в пути есть хотелось сильно. — Приятно, когда тебя так встречают после долгой разлуки.
— Мне, как мастеру-наставнику, полагается особый выбор блюд, — с видимым безразличием произнес Нейго. — Только сил я теперь трачу меньше, все больше наблюдаю за своими помощниками, даю советы да занимаюсь разными подсчетами. В общем, я решил, что надо ограничивать себя хотя бы в еде, если я не хочу через пять лет стать таким же толстым, как Кессон.
Ройне расхохотался, закрыв рот рукой. Серый брат Кессон, главный ключник, был притчей во языцех всей Обители из-за невероятных объемов живота, возрастающих год от года.
— Он еще жив, бедолага? — с трудом проглотив наполовину прожеванный кусок, поинтересовался Ройне.
— Да, и еще больше растолстел. Только почти не выходит из своей каморки, и нашим сорванцам теперь не над кем потешаться по вечерам. И мне вовсе не хочется давать им новый повод.
Ройне внимательно оглядел его и заявил:
— Думаю, в ближайшее время и не дашь. Хотя… Я завидую твоей силе воли: добровольно отказываться от такой вкусноты! — Он причмокнул губами, обсасывая косточку.
— Да, — вздохнул Нейго. — Я и сам чувствую, что меня ненадолго хватит. Но если подумать… Кессону тоже нужна будет замена. И это, наверно, единственное, что меня печалит в нынешнем положении.
Они оба расхохотались.
— То есть ты уже не жалеешь, что не стал Черным? — спросил Ройне.
Нейго внезапно посерьезнел и ответил не сразу. « Все еще жалеет. Я бы тоже жалел всю жизнь».
— Уже нет, — наконец произнес он. — Я уже слишком стар, чтобы жалеть о чем-то таком.
— И знаешь, я тебя понимаю! — сказал Ройне, желая его подбодрить. — По мне, так место мастера-наставника куда как лучше. Сидишь в тепле, пьешь этот напиток богов, ешь от пуза, покрикиваешь на ленивых учеников и, если появляется желание, спускаешься вниз, чтобы лично поколотить их деревянными мечами. А черные плащи часто спят под открытым небом, потому что в маленьких деревнях простолюдины свято верят, что к приютившему Черного брата вскоре постучится в дом беда. Пьют они любое крепкое пойло, которое им предложат, чтобы хоть так согреться. Захотят поговорить с людьми — услышат в ответ либо переслащенную лесть, либо испуганную речь сквозь зубы. А вот в драках недостатка нет, жаль только черные доспехи, пусть и заговоренные, не всегда могут спасти от ран.
— Поэтому ты и сменил их? На этот яркий наряд?
Ройне выдержал взгляд своего бывшего наставника и — хотелось бы верить — настоящего друга. Попытался прочитать, что Нейго думает о нем, но так и не заметил неприязни или сильного осуждения почти уже бывшего брата.
— Нет, — ответил он и тронул рукоять своего меча, лежащего на столе. — Ни один клинок еще не достал меня. Ты слишком хорошо меня учил.
— Мне приятно это слышать, — улыбнулся краешком губ Нейго. — Но все-таки ты хочешь отказаться от черного плаща.
Ройне посмотрел на недоеденную куропатку и понял, что больше ни куска в рот не возьмет, хотя на тарелке осталось столько всего аппетитного.
— Я просто обнаружил, — произнес он, отодвигая тарелку от себя, — что наш мир состоит не только из оттенков черного и белого. Он слишком цветной. И мне хочется узнать его таким.
— А я, — с сожалением поглядев на отставленное угощение, сказал Нейго, — когда услышал, что ты хочешь отказаться от черного, подумал, что, быть может, ты хочешь сменить свой плащ на серый, чтобы помогать мне…
— Тебе?
— Мне тоже нужны помощники, — объяснил Нейго. — Я не всесилен и не могу быть в нескольких местах одновременно, как того, похоже, требует должность мастера-наставника. Мне нужен толковый человек рядом. Но все хорошие воины упрямо рвутся надеть черные плащи. Похоже, я был единственным дураком, согласившимся на серый…
— Ты не дурак…
— Да, поэтому я пью здесь сладкий эль, а ты жалуешься на то, как плохо тебя принимают в придорожных трактирах, и гадаешь, защитит ли тебя в следующий раз меч или чей-то клинок доберется и распорет тебе горло? А это может случиться с большей вероятностью: ведь сила Матери больше не будет оберегать тебя.
— Я выкую себе другие, — пообещал Ройне. — Не черные и не волшебные. Но прочные и с крепким ожерельем. Да и моя рука не станет слабее от того, что я перестану быть Черным братом.
— Не перестанет, — согласился Нейго.
