Вот теперь он в упор посмотрел на Ройне, ожидая от него ответа.
— Вот он я, вот мой плащ, — Ройне не отвел глаз и потрогал тяжелые, перевитые серебряными нитями завязки плаща. — Предателей не пускают в Обитель. Ты знаешь.
— Но иногда выпускают из нее.
— Ториш…
— Скажи, что это неправда! — тихо потребовал брат.
— Тош! — Ройне совсем не хотелось скандалить, но Ториш, похоже, уже завелся.
— Ты явился сюда в яркой одежде, с волосами, вернувшими свой природный цвет, для того, чтобы попросить Мать снять то черное, что еще у тебя осталось, — плащ! Скажи, что это не так?!
— Так…
— И ты скажешь, что это не предательство?! — Ториш вскочил, чуть не опрокинув скамью.
«А ведь обнимался так искренне… Неужели надеялся?..»
— Предательством это было бы, — терпеливо объяснил Ройне, — если б я выбросил плащ и забыл бы и дорогу сюда, и всех своих братьев. И Мать. Но я здесь, и я пока еще один из вас. До тех пор, пока не пройду испытания. Если пройду, то Мать снимет с меня плащ и освободит от всех грехов. Если же нет… Я снова стану черным… Или серым.
Ройне обвел взглядом братьев. На их лицах радость от встречи, показавшаяся ему такой искренней, полностью сменилась недоверчивым и выжидающим выражением. « Похоже, у меня больше нет братьев…» Так будет проще уходить. Но до чего ж неприятно…
— Вы мне не верите?
— Мы верим своим глазам, — ответил Ватс. — Ты, тот, кто больше всех нас дорожил черным цветом, изменил ему. Если у тебя хватило совести не выбрасывать плащ и уйти от нас, как полагается, это еще не значит, что ты не предал наше братство.
— Я всегда уважал тебя за то, что ты говоришь правду в глаза, — кивнул Ройне. — Но я вас действительно не предавал. Просто… Как бы вам объяснить, так сложилось…
— Говорят, ты сделал это ради любви? — перебил его Оггре.
— Я смотрю, слухи идут впереди меня, — усмехнулся Ройне.
— Ради слюнявых поцелуев какой-то девчонки отказаться от братской поддержки?! — Лохматый сплюнул.
— Никогда не говори о том, чего не знаешь, — возразил Ройне, подавив гнев.
— Да я и знать не хочу. И тебя тоже не хочу знать!
Вот это уже было плохо. Обычно скупой на собственные эмоции Оггре как губка впитывал то, на что жаловался ему в порыве откровенности Ториш, и после нередко выплескивал это на окружающих, в то время как сам Ториш играл в невозмутимость, стараясь подражать старшему брату. « Что успел наговорить ему Тош обо мне?.. »
— Тише, — Ватс успокаивающе положил руку на плечо Оггре.
— Рой, — произнес Деас, — мы все очень тебя любили. Но то, что ты собираешься сделать… Мы вряд ли сможем понять и простить. Мать простит — на то она и Мать. Но не требуй от ее недостойных детей такого же великодушия. Извини. Мы до последнего надеялись, что ты все же одумаешься. Но, видно, зря.
— Мне не следовало сюда приходить, — кивнул Ройне, поднимаясь. — Простите, братья.
«Жаль, здесь нет Нибба, он бы наверняка понял меня. Или попробовал бы понять…» Нибб, единственный из «своры», был больше другом Ройне, чем Ториша, и часто шел вразрез с мнением остальных. И был единственным, кому Ройне втайне завидовал.
— Прощайте. Прощай, Ториш.
Ториш так и стоял молча, прожигая взглядом старшего брата, но стоило Ройне дойти до двери, догнал его и вышел следом.
Солнце уже почти скрылось, надо было идти к Дому Матери.
— Я провожу тебя, — сказал Ториш.
Ройне дернул плечом. Он бы предпочел, чтобы брат остался с приятелями. Так было бы проще. Ему нужно сосредоточиться. И нужно действительно отрешиться от всего, что привязывало его к прошлой жизни. Вид Ториша, угрюмо, но твердо вышагивающего рядом с ним, отвлекал и пробуждал совсем забытые чувства. Которые и Черным-то братьям иметь ни к чему.
— Если бы я хотел все тебе испортить, я бы просто втянул тебя в драку там, в «Полосатом», — сообщил Ториш. — Ты бы не смог прийти вовремя в Дом Матери. И остался бы.
Ройне внимательно на него посмотрел. И промолчал. Он чувствовал, что слова ничего не спасут, но могут еще больше испортить.
— Просто объясни мне, почему? — Ториш посмотрел на него в ответ.
— Это сложно… — пальцы Ройне сжались на плече брата. — Слишком сложно.
Они остановились: обоих вдруг пронзило воспоминание, как маленький Тош бегал за Ройем и упрашивал его рассказать, почему тот так хочет сделаться черным всадником. Рой тогда тоже не смог внятно объяснить. И Тош пошел за ним, чтобы самому понять, что же так завлекало брата.
— Это должен был быть я, — сказал Ториш. — Из нас двоих…
«Да», — Ройне часто думал об этом. Если бы он не украл брата из обычной жизни, тот стал бы сейчас первым парнем в селе — красивым, веселым, видным женихом и наверняка уже хорошим кузнецом, старшим подмастерьем, а может, и мастером. Отец бы им гордился и радовался, что у него есть такой наследник. А девицы не давали бы ему проходу, пытаясь обратить на себя его внимание, а он, надуваясь от гордости, таскал бы их по очереди на сеновал, выбирая, и после обсуждал бы их по вечерам с приятелями за кружкой пива. И на какой-нибудь из них в конце концов женился бы, а она принесла бы ему сына… или дочку… Это была бы его жизнь, та, для которой он создан. В нем так много этой жизни! Даже заглушенная чарами Матери, она умудряется прорываться наружу из-под черной брони, сковавшей его тело и душу, притягивает к нему людей и запросто делает душой любой компании. Он мог бы стать замечательным человеком там. Но вместо этого он стал Черным братом, который никогда не променяет любовь Матери на другую любовь, а его детьми будут только посвященные Матери победы. Об этом всегда мечтал Ройне, не Ториш. И именно Ройне сейчас уходит, возвращаясь в обычную жизнь, а Ториш остается. Должно было быть наоборот, да.
— Нет, — Ройне развернул Ториша к себе.
Он чувствовал, что надо объяснить, но почему-то слова давались ему с трудом. Как будто он только что научился говорить. И все-таки…
— Это моя судьба, — сказал он. — Это моя… моя плата. За мою гордыню и самонадеянность. И… Знаешь, Тош, когда мы ушли из дома… То есть я ушел, а ты отправился за мной, я долго не мог себе простить, что не остановил тебя. Ведь я был старше. Я лучше понимал. Я был ответствен за тебя. Но я позволил сделать тебе то, что тебе делать было не нужно.
Я был ответствен за тебя. Но я позволил сделать тебе то, что тебе делать было не нужно. Потому что… Это польстило мне. Что именно я был для тебя примером. Не наш отец, не дед, не дядя. Взрослые, уважаемые всеми люди. А я — малолетний сопляк, которого все только шпыняли, потому что считали, что у меня ветер в голове. А ты выбрал меня. Уже потом, когда нас привезли сюда, я понял и почувствовал свою вину перед родителями. Я предал их. И то, что я позволил уйти тебе, увеличило мое предательство вдвойне. И сейчас… Это мое решение. Осознанное. Необходимое мне. Но, Тош, если ты из-за меня тоже решишь… предать, предателем будешь не ты. А я. Понимаешь? Отпусти меня, брат. И прости.
Ториш молча смотрел на него и кусал губы. Словно хотел что-то сказать, но не решался.
— Я все равно уйду, — добавил Ройне, чувствуя, что не стоит так заканчивать разговор. — Но если ты отпустишь меня, нам обоим будет легче.
— Ничего ты не понимаешь, брат, — наконец разомкнул губы Ториш. — Иди, не то Мать решит, что ты испугался и решил не приходить к ней.
Ройне кивнул и пошел к Дому Матери, чувствуя, как брат провожает его пристальным тяжелым взглядом.
«Почему мне кажется, что я все делаю не так?.. Но отступать уже слишком поздно».
Он отдал оружие дежурившему у входа Серому брату и взошел по ступеням Дома.
Плотный жар сомкнулся вокруг него, как только он переступил порог. Небольшой приемный зал, казалось, весь состоял из огней. Ройне непроизвольно потянулся к завязкам под горлом: захотелось снять не только плащ, но и плотную кожаную куртку. Но вовремя опомнился. « Только Мать может снять с меня плащ».
— Матушка? — позвал он, не видя ее. И тут же почувствовал ласковое прикосновение к своей спине.
— Ты все так же тверд в своем намерении разбить мне сердце? — тихо произнесла Мать Юма.
— Я все так же тверд в своем намерении просить вас о милости освободить меня от клятвы, — ответил он.
— Неужели после того, как ты прогулялся по улицам Обители, бывшей тебе родным домом, после того, как ты повидался со своими братьями, ты не усомнился в своем намерении?
«Я сомневался до того, как приехал сюда, сомневался, что смогу устоять перед искушением остаться, но здесь я ни в ком не встретил понимания, так что…»
— Нет.
— Что ж… Я сказала тебе все, что могла. Не вижу смысла больше тебя уговаривать. Оставляю тебя тут. До утра. Не хочу тебя смущать, сын мой.
Ее шаги зашуршали по каменным плитам, и Ройне резко обернулся ей вслед.
— Что меня ждет здесь?
— Я не знаю, — она оглянулась и пожала плечами. — Может, ничего, а может, битва с драконом, в которого превратится пламя светильников. Магия моего Дома стара как мир и глубока как материнская любовь. И столь же непознаваема. Даже я никогда не знаю, что она может предложить очередному сыну, решившему отказаться от ее защиты. Ты давно не пил моего молока, и в тебе почти ее не осталось. Но до утра ты еще мой сын, укрытый моим плащом, а значит, не совсем чужой здесь. Не забывай об этом. Что бы ни было.
Мать Юма ушла, и Ройне остался в одиночестве среди множества свечей, факелов и треног с огненными чашами.
Какое-то время он ходил по залу, всматриваясь в огни и тени, которые они отбрасывали. Он был настороже, прислушиваясь к каждому шороху и приглядываясь к сполохам пламени, не превращаются ли они и в самом деле в драконов.
