Молчу, чтобы услышать в его мерзком голосе хоть намек на беспокойство.
Но он продолжает командовать. Как будто есть разница, здесь я или уже нет.
— Отозвалась, быстро! Слышишь меня?
Сбоку происходит какая-то возня, сопенье. Матерный шепот. И снова:
— Проснись, дура!
Отвечаю неохотно:
— Заткнись. Я не сплю.
Темнота давно не угнетает. Угнетает Этот, возомнивший себя, по меньшей мере, будущим героем легенды. Как его зовут — не знаю и знать не хочу. Этот, и все.
Долго молчать он не может. Но самое мерзкое, он требует, чтобы я тоже не молчала.
— Тогда разговаривай!
— Как?
— Как хочешь. Но чтобы я тебя слышал.
Я запеваю, старательно фальшивя: «Из-за острова, на стрежень, на простор речной волны…» Этот, спереди, терпит. Крыть ему нечем. Сам напросился. Но слов дальше я не знаю и потому замолкаю. Спрашиваю:
— Ну, как?
— Хреново. Слушай, мне тут слева какой-то свет мерещится. Может, посмотришь?
— Слева и спереди?
— Нет. У меня за плечом. За левым. Сверху.
Нет там ничего. Ни отблеска, ни луча. За минувшие часы я уже настолько привыкла к тьме, что, если бы обнаружила хоть намек на отсвет, давно бы сказала.
— Пусто. Темно.
— А руку туда протянуть можешь?
— А как? Во-первых, тут переборка, во-вторых, у меня левая рука прижата, а правая не дотянется. Проверяла.
— До чего не дотянется?
— До чего угодно.
В моем деле главное — не дергаться. Анальгетик анальгетиком, а любые резкие движения тревожат сломанное ребро. Или у меня два ребра сломано? Не знаю. Догадываюсь только, что одно сломано точно. И вертеться в кресле ужом, как этот, я просто не могу.
Пауза. Недлинная. Он говорит:
— Что такое «рыбалка» знаешь? Хотя откуда тебе…
— Это почему? Даже обидно.
— Да? Ну, расскажи тогда…
— Да ну ее. Не люблю.
— А что любишь?
— Люблю, когда костер горит. И когда пахнет влажным лесом. Весну люблю.
Пауза. На этот раз чуть длиннее.
— В «города» играть умеешь?
— Да.
— А будешь?
— Нет.
— Тогда давай рассказывай что-нибудь о себе.
Сейчас. Разбежалась…
Молчим. Долго молчим. Пожалуй, даже слишком долго. Но я упрямая. Меня трудно переупрямить…
И тогда начинает говорить он:
— У меня родители на Земле. Иногда навещаю. Черт.
— Что?
— Не получается.
— Что?
— Ну чего ты чтокаешь, а? Самочувствие как?
— Нормально.
Вру. Ребро болит. И ушибленный локоть тоже.
— Жаль.
— Почему?
— Догадайся.
И ушибленный локоть тоже.
— Жаль.
— Почему?
— Догадайся.
А что догадываться? Мы в пространстве. Болтаемся как щепка в омуте. Нет ни ориентации, ни работающих приборов. Тьма. Только немного воздуха в скафандрах. Отсроченная смерть. И самое обидное, никаких шансов самоубиться.
— А ты как?
— Размышляю над вопросом, не снять ли шлем.
— Эй, не вздумай! Ты чего? Помрешь, и я тут сдохну от страха.
— А знаешь, сколько мы уже так висим?
— Знаю.
По датчикам скафа — восемнадцать часов. С минутами. Успели уже и поистерить, и попытаться высвободиться из кресел, и даже поругаться насмерть пару раз.
Это означает, кроме прочего, что запаса воздуха у нас еще часов на пять-шесть. Скафандр рассчитан на сутки автономки. Правда, это если в нем активно работать. А мы сидим, стиснутые конструкциями бота. Ни влево, ни вправо. Ни вверх, ни вниз.
— Скучно с тобой… черт. Там все-таки что-то светится.
— У тебя галлюцинации.
Замолкает. Я опять начинаю проваливаться в весну. Ту, раннюю и холодную, проколотую веточками вербы.
Но это уже сон.
Во сне я вроде бы иду по лесу. Иду, иду. Одна. Так не бывает, а я иду одна и слушаю, как невдалеке перебирает камни река…
— Ставрополь.
Слепая темнота. Трясу головой и понимаю, что она кружится. Еще не хватало.
— Ставрополь.
— Что?
— Заканчивается на «Л». Твоя очередь.
Молчу.
Этот тоже молчит, но я слышу в наушниках его дыхание.
— Ну, давай.
— Что давать?
— Говори. Город на «Л».
— Ленинград.
— Такого нет. Есть Петербург.
— Какая разница?
— Назови другой.
— Лондон.
Молчит теперь он. И в этом молчании есть что-то недоброе, неправильное.
— Эй. Ты как?
— Шшшша… все нормально.
Нормально. А с чего я решила, что Этому во время столкновения досталось меньше, чем мне? Но тогда чего он молчал-то?
Хотя какая разница. Я тоже молчу.
— Повернулся не… не очень удачно. Какая буква, говоришь?
— Лондон. «Н».
— Норильск.
— Калининград.
— Дели.
Не хочу больше. Так нельзя.
— На какие-то глупости тратим последние часы. Ты подумай…
— А на что их еще тратить? …Иркутск.
— Ковров. На что угодно. Не знаю. Только не на это. Это как-то не по-человечески, что ли? Неправильно.
Снова возится на своем кресле. Слышно, как оно, бедное, калечное, скрипит.
— А что правильно? Плакать и биться в истерике? Воркута.
— Воркута — это очень уместно.
Говорят, туда когда-то преступников ссылали. Навсегда.
— Не только преступников. Не отвлекайся.
— Астрахань.
Спереди что-то с треском рвется. Дыханье у Этого сбивается, но я не встреваю, а терпеливо жду, что скажет. А смысл встревать, если помочь все равно ничем не смогу?
— Я там был. Правда, весной. Там красиво… Норильск…
— Было.
— Что «было»?
— Норильск мы уже называли.
— Подожди.
Ему больно. У меня мурашки по коже от понимания, что ему больно, а он там возится. Наверное, свой загадочный свет пытается найти…
Возня перемежается шипением и едва слышной бранью.
В конце концов я не выдерживаю:
— Эй, поосторожней там!
— П-порядок.
— Чего шепчешь?
— Прядок, говорю, а, черт.
— Что еще?
— Ногу. Отсидел. Смешно.
Замолкаем.
Иду по лесу, среди вербы и осины. Под ногами — мох. Иду на отблеск костра. У огня кто-то греется, сидит ко мне спиной. Вот-вот начнется дождь. А может, снег.
Над костром котелок. Жрать хочется неимоверно. Вот я сейчас окликну рыбака, и он обернется. Я обязательно попрошу у него ухи. Он поделится, ведь он не жадный. И не грубый. Это он мне специально грубит. Чтобы… не знаю что. Ну, чтобы я злилась, наверное. И не боялась. А мне чего бояться? Я в лесу не боюсь. Я в космосе боюсь, но здесь-то не космос.
— Эй! Здравствуйте!
Вот сейчас он обернется, и я наконец увижу его лицо.
— Эй, ну что вы молчите, я же вас зову…
Подхожу к костру. А там нет никого. Куртка чья-то висит на колышке. Да сверху шапка еще привешена. Все мокрое. Все сохнет. И вдруг понимаю: все это — мое!
Только откуда-то сбоку, оттуда, куда я почему-то не могу повернуть голову, хриплый встревоженный голос:
— Не спи, не спи, слышишь? Ну, просыпайся, черт бы тебя побрал… ну пожалуйста. Просыпайся, девочка, давай! Я не смогу…
Весна меня отпускает. Неохотно, исподволь. Вновь ощущаю свое затекшее, закаменевшее в одной позе тело.
— Я тут.
А у меня голос тоже стал хриплый. Сколько я спала? Ого. Час.
— Слава богу.
— Извини. Задремала. День был тяжелый.
— Понимаю.
— Я…
— Шшшш… тише. Я тут.
— …есть хочу. Неимоверно.
— У тебя в скафе что-нибудь наверняка есть. Поищи…
— Эээ… «то, что ты выслал на прошлой неделе, мы давно уже съели»… я не думала, что мы так долго тут…
— Ничего. Терпи. Немного осталось… Как тебя занесло-то сюда? Вроде не курорт?
— Не курорт. Мне статью заказали. О том, как живут и на что тратят свой досуг работники внешних баз… Тебе смешно. А я и не хотела сначала, а потом подумала, правда же интересно. Вот у них смена заканчивается и что дальше? А еще интересно, какие есть традиции… и…
Молчит.
