Но самое главное, в центре листа, окруженный крючками и точками совершенно незнакомого Мике языка, был довольно точно изображен тот же причудливый знак.
В ответ на невысказанный вопрос Лазарев прищурил выцветшие голубые глаза и ткнул корявым, желтым от никотина пальцем во второй рисунок:
— Этот документ, мой дорогой друг, как вы наверняка догадываетесь, не имеет никакого отношения к истории трамвая. Это, в сущности, даже не документ. Скорее, почти документ… Документ, но… — старичок замялся, мучительно подбирая слова. — В общем, это ксерокс с антикварного издания одного старинного сборника арабских сказок.
— И там указано назначение этого рисунка? — торопливо спросил Мика. И этой неприличной торопливостью вновь заслужил укоризненный взгляд бабушки, которая, казалось, совершенно не вслушивалась в разговор, а занимала себя тем, что наблюдала за внуком, уже давно не надеясь на его природный такт. Похоже, эту историю она слышала не однажды. И, судя по всему, находила в ней рациональное зерно. Мика доверял бабушке. А значит, мог принять в качестве достойного доверия документа кривую ксерокопию труда кого-то из последователей, а возможно и предшественников Шахерезады.
Лазарев же был поглощен бумагой, словно видел ее впервые. Он не заметил ни бестактной торопливости Михаила, ни грозного взгляда Люсеньки. Старик водил пальцем по линиям рисунка и щурился, стараясь разобрать пометки на полях.
— Согласно сказке, этот знак способен удерживать в заточении некоторые древние разрушительные силы, — многозначительно, с расстановкой произнес он.
— Им что, джиннов в бутылки запечатывали? — пошутил Мика.
— Если бы джиннов… — сокрушенно покачал головой Лазарев, недовольный его легкомысленным тоном. — Этим знаком запечатывали значительно более странных существ, если так можно говорить по отношению к ним. Они были уздой для сил, удерживающих время.
— Вы так страшно об этом говорите, — засмеялся Мика, — словно они заживо сжирают целые этносы. Что же плохого в том, чтобы удержать время? Я бы, например, не прочь немножко отмотать назад, лет на двадцать-тридцать…
Лазарев нахмурился, на его лице отразилось какое-то странное выражение недоверия и удивления, какое бывает порой у очень суеверных людей. Он быстро глянул на бабушку, но та казалась совершенно безучастной и утратившей интерес к разговору. Лазарев придвинулся ближе к Мике, схватив его за запястье сухой, расчерченной синими жилами рукой:
— Поймите, Михаил Витальевич! — возбужденно заговорил он, переходя на шепот. — Они не замедляют время. Они останавливают его. Замыкают в одном бесконечном неподвижном мгновении. Без жизни. Без истории. И, поверьте мне, это мгновение не имеет ничего общего с тем, в котором существуем мы с вами.
— Вы что же, — поморщился Мика, — хотите сказать, что вдруг вылезет из-под земли какая-нибудь тварь, расщепит нас всех на атомы и устроит себе тут коммунизм в отдельно взятом городе? И все эти далеко идущие выводы вы сделали, опираясь на совпадение рисунка трамвайных линий нашего города с магическим знаком из книжонки арабских сказок затертого года?
Мика засмеялся и махнул рукой. Но Лазарев и бабушка смотрели на него неодобрительно и серьезно.
— Ты обещал мне выслушать все, — наконец напряженным голосом проговорила бабушка, пристально глядя внуку куда-то в переносицу, отчего по спине Мики, как в детстве, пробежал холодок.
— Так это еще и не все?! — стараясь по-прежнему казаться веселым и уверенным в себе, воскликнул Мика, но сам тут же почувствовал, что особой уверенности в его голосе не прозвучало.
— Так это еще и не все?! — стараясь по-прежнему казаться веселым и уверенным в себе, воскликнул Мика, но сам тут же почувствовал, что особой уверенности в его голосе не прозвучало.
— Сядь и слушай, Мика! — отрезала бабушка, строго сжав губы, и Михаил повиновался, даже как-то обмяк, хотя внешне еще старался показать, что он взрослый, сорокалетний мужик, способный настоять на своем, но ради родственных чувств готовый выслушать маразматические бредни назойливого старикашки.
Бабушка фыркнула и, медленно и тяжело поднявшись со скамьи, вышла из беседки.
— Чтоб тебе было свободней, — язвительно произнесла она через плечо и, шаркая туфлями, двинулась в глубь парка, постепенно обходя все скамейки, густо усаженные старушками. Бабушкины подруги, все в выцветших до сизого и серого шерстяных платьях, вязаных шалях, смешных пальто и плотных коричневых чулках, явственно напоминали голубей. Приближение бабушки к каждой скамейке вызывало в группах седовласых голубиц взрывы сдержанного приветливого воркования. Видимо, сидящие расспрашивали о новостях в большом мире. Бабушка только отмахивалась, изредка сердито поглядывая в сторону беседки.
Лазарев и Мика некоторое время смотрели ей вслед.
— Она, похоже, вам верит, — наконец с изумлением в голосе пробормотал Мика, заглядывая старику в глаза, и Лазарев кивнул.
— Она мало кому доверяет, — добавил Мика, и старичок снова склонил голову, соглашаясь.
— Значит, у меня тоже нет поводов вам не верить. В конце концов, единственное, чем я рискую, так это тем, что буду выглядеть дураком. Но, надо признаться, это меня мало волнует. За сорок лет я так и не сумел сделать себе имидж умного человека, и, похоже, начинать уже поздновато.
Лазарев снова кивнул, но Михаил не заметил этого, потому что пододвинул к себе разложенные на скамейке листки и принялся внимательно всматриваться в рисунки.
— Значит, вы серьезно полагаете, что под городом что-то есть, — задумчиво проговорил он, постукивая пальцами по серой от дождей доске скамьи. — Силы, способные обернуть время вспять. И насколько?
Старик потер пальцами переносицу и задумчиво посмотрел сквозь собеседника, обдумывая ответ:
— Я думаю, для этой штуки есть некое оптимальное положение маятника времени, состояние покоя. Поэтому наше сегодняшнее состояние можно принять за отклонение маятника. Следовательно, как только знак будет разомкнут, в месте разрыва время начнет раскручиваться в обратном направлении до нулевой точки.
— Тогда это больше напоминает телегу, которую тащат на гору. Отпустим — съедет вниз, в низину. Потому что если это маятник, то прежде чем успокоиться, он еще и прошлого черпнет, — поправил Михаил. — Только какие у вас есть доказательства?
Василий Игнатьевич не ответил, вместо этого он тяжело поднялся и зашагал прочь от беседки. Мика поспешил за ним. Не говоря ни слова, они вышли за ворота, и серьезный Лазарев направился прямиком в липовую аллею, по обеим сторонам которой шли блестящие полосы рельсов.
— Вот доказательство, — молча указал он. Михаил подошел и уставился удивленно на то, что старик называл «доказательством», — огромный, в два человеческих обхвата пень, еще достаточно свежий, чтобы в деталях рассмотреть годовые кольца. Видимо, дуб спилили на прошлой неделе. Грозный великан мешал честолюбивым градостроительным планам нового губернатора. А пень остался, ждал решения своей участи. Лазарев подошел еще ближе и ткнул пальцем в потемневшую древесину.
Видимо, дуб спилили на прошлой неделе. Грозный великан мешал честолюбивым градостроительным планам нового губернатора. А пень остался, ждал решения своей участи. Лазарев подошел еще ближе и ткнул пальцем в потемневшую древесину.
— Видишь кольца? — спросил он у Мики так, словно после этой фразы его молодой собеседник должен был все понять, принять и кинуться спасать мир.
— Вижу, — отозвался Михаил, ни капли не понявший и к спасению мира совершенно не готовый.
— Видишь… эти… кольца, — Василий Игнатьевич выразительно глянул на него при слове «эти».
— Ну, — все еще не понимал Мика.
— Ты где-нибудь видел ТАКИЕ кольца?! — грозно спросил старик, раздраженный непонятливостью молодого товарища.
Кольца и впрямь были странные. Точнее — кольцо. По краю шли нормальные, годовые. Потолще — когда лето выдавалось дождливое, потоньше — в засушливый год. Но ближе к середине до самого центра шло одно широкое кольцо, словно все время, пока росло это дерево, зима так и не соизволила наступить.
Мика внимательно вгляделся в это широкое кольцо — и в желудке неприятно заныло от плохого предчувствия.
— А еще? — все еще недоверчиво требовал Михаил. — Что еще? Если мы будем что-то делать, нужны доказательства посерьезнее, чем две ксерокопии и большой старый пень.
— Ну ладно, — отозвался Лазарев. — Тут, видно, ничего не попишешь. Только учти…
Он не успел договорить, Михаил поймал его руку, развернул старика лицом к себе, заглянул в выцветшие глаза:
— Слушайте, Василий Игнатьич, не надо только тут чертовщину разводить! Никаких учти… Что значит, учти?! Просто покажите мне то, чему я поверю.
— Если покажу, что же это будет за вера? Это будет доказанная фактами концепция действительности, — ворчливо отмахнулся от него Лазарев. — А вера — это когда доказать нельзя. Либо ты веришь, либо нет. Твоя бабушка сказала, что ты способен просто поверить, но если нет — ничего. Справлюсь сам.
Михаилу стало стыдно. Сегодня Лазарев был всего лишь странным раздражительным стариком, но тридцать лет назад это был ТОТ САМЫЙ Лазарев, что помогал профессору Грабисову исследовать историю трамвая. И то, что эти два умнейших, интереснейших человека занялись подобным вопросом, то, что они потратили на это почти двадцать лет, означало: было что исследовать.
Но Грабисов умер. Точнее, блестящий историк пропал без вести. Никаких следов этого удивительного человека так и не нашли. Строили предположения, гадали. Потом разговоры иссякли, и все забыли про работу Грабисова, про его исчезновение, а заодно и про его друга, водителя трамвая Васю Лазарева. Загадка осталась неразгаданной. И во всем городе, а почитай и во всей стране, остался верен ей только десятилетний Мика, мальчик, влюбленный в трамваи.
И вот теперь тот самый Лазарев, высушенный и выдубленный годами, озлобленный потерями, суровый и нетерпеливый старик, спрашивал с него последнюю дань этой любви. Михаил долго смотрел на него, лихорадочно перебирая варианты. И не нашел ничего иного, как просто кивнуть, признаваясь — да, верю.
Лазарев понял. Зашагал обратно к приземистому зданию дома престарелых. Михаил, мгновение поколебавшись, поспешил за ним. Заметив их возвращение, бабушка оставила подруг и неспешно побрела навстречу.
— Ну что? — спросила она, и Мика уже собирался ответить, но бабушка и не глянула на него, взяла за руку хмурого и сосредоточенного старика.
