Кардиолог заверил, что все будет хорошо. Да только не знал, что приведется Ивану Грабисову вновь стать восемнадцатилетним. Сердце не выдержало.
Вася бросился к другу, но понял, что не успеет. Сделал шаг и почувствовал, как хлынула в тело волна энергии и легкости. Ивану на вид было уже не больше семи. Лазарев прикинул скорость обратного хода времени и понял, что бежать бесполезно. Слезы беспомощности брызнули из глаз. Василий схватил треногу и что было сил запустил в замерший домкрат. Рельс рухнул. Рядом лежало маленькое, не длиннее ладошки, большеголовое тельце Ивана Грабисова.
Плакать было некогда. Ивана он похоронил тут же, невдалеке за блестящим кольцом рельсов. Как следует замкнув печать, взял пленку, схватил машину и десятью минутами спустя, не говоря ни слова, рванул через проходную, через приемную и сурового секретаря прямо к самому Власу Сергеевичу.
Домой Вася Лазарев вернулся через две с лишним недели, непривычно молчаливый, с пасмурным и серым лицом. В его комнате в общежитии работников депо побывали не однажды — тщательно проверили, нет ли копий снятого фильма, фотографий, документов. Забрали все записи, сделанные рукой Ивана, даже поздравительные открытки. Оставили только фото, и то потому, что на нем знаменитый профессор выглядел слишком счастливым и открытым, чтобы быть узнанным теми, кто не был с ним лично знаком. Там, под фотографией, и сохранилась исписанная страница книги сказок — та, с которой позже Василий сделал пару копий.
Убедившись, что если не трогать старых трамвайных линий, можно жить как и раньше, а заодно — что таинственный местный феномен никак не получится использовать для поддержания молодости ведущих партийных работников и других ценных кадров страны, власти оставили Василия Игнатьевича в покое. Даже подписывать ничего не просили, и так ценность молчания объяснили доходчиво, понятней некуда.
Молодому энтузиасту дали добро на прокладку двух новых маршрутов. Василий еще поработал на своем втором маршруте, словно бы не замечая красноречивые намеки начальника депо на «не те годы», «пошаливающее здоровье», «дорогу молодым»… А как перевели на первый, через вокзал и парк — так и ушел.
— Почему? — не выдержал Михаил.
— Потому что не мог через парк… — просто отозвался Лазарев. — Я там за кольцом Ваню похоронил. Когда на поворот идешь, то место как на ладони видно. Подумал, буду всю смену через его могилу ездить — с ума сойду. Попросился на другой маршрут — отказали. Вот и уволился…
— Значит, — ни к кому конкретно не обращаясь, резюмировал Михаил, — доказательств у нас нет.
— Тридцать лет прошло, — заговорила бабушка, успокаивая. — Может, если эта пленка сохранилась, ее возможно будет достать в архивах. Наверняка уже никто толком не помнит, что это за фильм, и будут рады избавиться от хлама.
— У меня, Люсенька, знакомых ни в одном архиве отродясь не было, — развел руками Василий Игнатьевич. — Уже почитай лет шесть все знакомые здесь.
— И у меня никого подходящего на примете, — подхватил Михаил.
— Тогда… — задумчиво протянул Лазарев, — остается «эксперимент». Уж извини, Михаил Витальевич, но без твоей помощи нам трудновато бы пришлось. В современной технике я мало понимаю. Люсенька еще хорошо справляется, мобильный, дивиди… А я, уж простите, лучше с трамваем. Так что не раздобудешь ли ты нам подходящую камеру, треногу…
— Штатив, — поправил Михаил.
— Да хоть бы и так, — согласился Лазарев. — На разлом пойду я, у меня времени запас будет побольше. Еще нам домкрат хороший нужен. И как-то надо сделать, чтобы бригады раньше времени на работу не выехали.
— Это можно, — усмехнулся Михаил.
Он давно любил трамваи и, как всякий влюбленный, старался быть поближе к предмету обожания. Историков городу было более чем достаточно, вот и пошел в дорожные рабочие, поближе к рельсам. Укладывал дымящийся асфальт, случалось рисовать разметку. Ни от какой работы Михаил не отказывался. Мужики его знали, а он знал все как свои пять пальцев. Решил: уговорю, а если уговорить не получится, чем черт не шутит, позвоню из автомата, скажу, бомба — пока бегают, успеем.
Ни слова больше не говоря удивленным старикам, Мика зашагал по комнате, выискивая, где лучше связь, и нещадно терзая мобильник. Сперва позвонил соседу по дому Лехе. Леха жил тем, что снимал свадьбы и торжества, а потому аппаратуру имел на все случаи жизни. Слезными мольбами Михаил выбил обещание дать на денек видеокамеру и невзначай бросил, что пришлет за ней бабушку. Мол, не гоняй пожилую женщину на четвертый этаж — вынеси через десять минут к подъезду все необходимое для съемки. Потом вызвал два такси. После этого попытался дозвониться приятелю-вагоновожатому, но абонент оказался вне зоны действия сети.
Мика сунул телефон в карман и вопросительно глянул на замерших в своих креслах стариков.
— Василий Игнатьич, баб Люсь? — бодро улыбнулся он. — Сейчас такси приедет, а вы тут чаевничаете!
Старики торопливо набросили пальто.
Во дворе было шумно. Ребята в оранжевых жилетах, рядовые Управления дорожного хозяйства и благоустройства, резво грузили в машины все необходимое для демонтажа трамвайных рельсов.
Кто-то крикнул «Поберегись», и Михаил отступил в сторону, пропуская машину. И тут опомнился, замахал рукой. Ребята из кузова «ЗИЛа» помахали в ответ, мол, привет, Михаил Витальич.
Михаил побежал к другой машине.
— Мужики, — бросился он к троим незнакомым ребятам, на ходу сдвигая на затылок кепку и дружелюбно улыбаясь. — Это куда мои дружки поехали? Думал с ними после смены пивка выпить, а гляжу — укатили.
— В парк, рельсы рвать, — бросил один, не выпуская изо рта сигареты.
— Так завтра вроде? По ящику говорили? — спросил Михаил, чувствуя, как по спине ухнули врассыпную ледяные мурашки.
— Завтра, — согласился другой. — Только начальству охота рвение свое показать, вот и пустили одну бригаду пораньше…
— Пятилетку, б…, в четыре года, — пошутил третий, и вся троица загоготала, глядя, как их странноватый собеседник торопливой рысью припустил за ворота.
— Не иначе друзьям помогать побежал? — бросил ему вслед кто-то из рабочих. — Пиво не расплещи!
Но Михаил не слышал шутки. Он снова прыгнул в ожидавшее такси и почти крикнул шоферу: «В парк, вдоль трамвайных путей». Трясущимися пальцами набрал номер бабушки.
— Камеру взяли. Едем, — коротко ответила она.
Голос у бабушки был как всегда ровный и уверенный, и Мика сам понемногу успокоился, постарался дышать глубоко и медленно. Да только все усилия удержать нервную дрожь пошли прахом, когда среди лип показался знакомый «ЗИЛ»-«бычок», ткнувшийся синей мордой в голые кусты.
А вокруг него — рыжие пятна жилетов. Невдалеке пытался осторожно пролезть между густо разросшимися деревьями маленький желтый экскаватор.
Отпустив такси, Миха быстрым шагом направился к рабочим.
— Привет, Мишаныч, какими судьбами! — крикнул кто-то, замахали руками. Михаил принялся махать в ответ, переходя на бег. — Погоди — закончим, пива выпьем!
— Стойте, мужики, тут рельсы нельзя поднимать! — хрипло заорал он, продолжая размахивать руками.
Но его не услышали. Желтый экскаватор прорвался сквозь переплетенные ветки, ловко подхватил железной горстью уже разрезанные рельсы. И поволок поверху. Мужики принялись за работу. Молоденький парнишка, лет двадцати, не больше, видимо, стажер, как завороженный наблюдал на тем, как экскаваторщик ювелирно проводит захваченный рельс между нависшими ветвями лип. А Михаил, подхватив с земли лом, бросился туда, где зияла между рельсами широкая, в метр или полтора, щербина. Если положить лом на рельсы, может, и замкнется. Только бы хватило возраста…
Через три или четыре секунды стало очевидно, что оранжевый жилет парнишке существенно велик. Мальчик с удивлением оглядывал себя, пытаясь понять, что происходит.
— Уходи! — кричал ему Михаил, подбегая. — Уходи от ковша!
Но парнишка все никак не мог сообразить, что происходит. Мешковатая роба уже доходила ему до колен. Михаил подхватил его поперек тела, но оттащить не успел. Малец зашелся в младенческом крике, а потом исчез в складках робы. Рабочие, ведомые древним инстинктом самосохранения, бросились врассыпную, подальше от проклятого экскаватора. Из кабины выпрыгнул мужик лет тридцати с небольшим, и Михаил с трудом, но узнал в нем экскаваторщика дядю Гену. В прошлом году Гене праздновали шестьдесят.
— Какого х… здесь творится, твою мать?! — заорал дядя Гена, ощупывая обрастающую рыжими вихрами плешивую голову.
— Уходи от машины! — крикнул ему Михаил, срываясь на юношеский фальцет. — Подальше от путей!
А сам перехватил с каждой секундой тяжелеющий лом и, напрягая все силы, побежал к разрыву линии. Под ногами врастали в землю свежие кустики, над головой втягивались в серую древесину тонкие ветки.
Михаил запыхался, едва не уронил лом, потому как тот стал каким-то необычайно длинным и невероятно тяжелым. С неба брызнул мелкий холодный дождь, заблестели рельсы. И Мика залюбовался сияющими путями. Вдруг словно кто-то убрал от лица старую парниковую пленку, стали заметны детали: растресканная кора деревьев, тонкая прозрачная корка льда по краям луж, и все это разом, удивительное, захватывающее, захотело быть увиденным. Мика упустил лом, засунул палец в рот и уселся прямо на талый снег, радостно завертел головой. Мир медленно запрокинулся, завертелся, потом начал расплываться. И в этом расплывчатом мире появился кто-то очень знакомый и добрый. Чьи-то крупные сильные руки подхватили Мику, а потом передали в другие — теплые, мягкие. Голова закружилась. Потом Мику завернули в жесткое, колючее, пахнущее старостью. Захотелось спать.
Василий Игнатьевич Лазарев легко вспрыгнул в кабину экскаватора. Лом держал слабо, чуть промедлишь, и придется опять в школу. Бросать курить? Носить пиджачок с блестящими пуговицами? Ну уж нет! Рычаги управления легко легли в руки. Все-таки хорошо, что был в свое время Василий на все руки от скуки, не только трамваем научился управлять. Чему только не выучился на фронте. Где только не поработал после войны, пока не пришел в трамвайное депо.
Экскаватор ожил. Мертво повисший в его большой клешне рельс медленно пошел на прежнее место.
