— Бедняжка, в первый же вечер и такое потрясение. И записку получила, и на мертвое тело наткнулась.
Обеспокоенный голос Глеба:
— Может, ей ни к чему это помнить?
…Выныриваю из воспоминаний и невидящим взглядом смотрю в стекло прямо перед собой. Так значит, вся забота Глеба продиктована опасностью, которая мне, возможно, грозит от рук неизвестного убийцы? А я-то уже размечталась о любви и серьезных отношениях на целую вечность, глупышка! Глеб просто охранял меня все это время, играл в героя, присматривал за мной… Похоже, провал в моей памяти — его рук дело. Но зачем от меня скрывать? К чему делать вид, что ничего не произошло? Почему никто из других вампиров, с которыми мы встречались на вечеринках и в ресторанах, ни разу не обмолвился о том происшествии? Из деликатности, из сочувствия? Выходит, я для них была жертвой, которая ходила по грани жизни и смерти. И, наверное, каждый из них в душе радовался, что записку получил не он. А значит, пока я жива, другим нечего беспокоиться за свои жизни.
— Припаркуйся, пожалуйста, — ледяным тоном попросила я.
— Сейчас? — Глеб удивленно повернулся ко мне.
Мы ехали в сплошном потоке машин по Садовому кольцу, и задача, которую я перед ним ставила, была затруднительной.
— Пожалуйста, — с нажимом повторила я.
— Тебе плохо? — встревожился вампир.
— Да, мне плохо, — мертвым голосом ответила я.
Через несколько минут мы свернули на достаточно свободную улочку и остановились у обочины.
— Тебя укачало? — заботливо спросил Глеб. — Или проголодалась?
С тех пор, как у меня поселилась бабуля, Глеб хранил причитающиеся мне пробирки с кровью у себя дома и пару штук оставлял в бардачке машины, оборудованном под холодильник, на случай, если я проголодаюсь по дороге.
— Глеб, я все знаю.
В ясных глазах вампира отразились недоумение… и тревога, разбивая мои последние надежды на то, что Глебу нечего от меня скрывать.
— Я знаю, почему ты со мной, — повторила я.
Тревога в глазах Глеба забилась девятым валом, едва не выплеснулась через край штормовой волной. Всего лишь на миг. Потом радужка сделалась непроницаемой, как линзы солнечных очков. Я выдержала этот взгляд — чужой, ледяной, виноватый. Его глаза искали ответа в моих, цепко всматривались в самую глубину, пытаясь поймать мои мысли… и не видели. Наверное, мне удалось отразить его собственный непроницаемый взгляд.
— Я с тобой, потому что ты мне дорога, — попытался выгородить себя он.
— Не надо, Глеб, — я поморщилась. — Обойдемся без сентиментальностей. Ты со мной потому, что тебе захотелось поиграть в героя.
— Жанна, я не понимаю, о чем ты говоришь, — ушел в несознанку он.
— Прекрасно понимаешь, — оборвала его я. — Все это время ты обманывал меня, скрывал от меня правду и вел свою игру. Понимаю, удобнее всего было притвориться влюбленным, чтобы не сводить с меня глаз ни днем, ни ночью.
— Жан, да кто тебе чего про меня наговорил? — картинно возмутился Глеб.
— Ну, конечно, — усмехнулась я, — тебе даже в голову не может прийти, что ты выдал себя сам. Ты же гениальный артист, великолепный клоун и мим. Тебе под силу любые эмоции и любые маски. Должно быть, маска влюбленного и заботливого кавалера не самая сложная твоя роль.
— Не самая, — с задетым видом согласился Глеб, — потому что я и в самом деле влюблен. И это никакая не маска.
— Это меня сейчас не волнует, — жестко оборвала его я. — Выяснение наших романтических отношений оставим на потом.
— Это меня сейчас не волнует, — жестко оборвала его я. — Выяснение наших романтических отношений оставим на потом. Тогда можешь сколько угодно доказывать, что игра перестала быть игрой, притворная любовь переросла в настоящую. Самое важное сейчас то, с чего все началось. А началось все с обмана.
Он выдержал мой взгляд, он не отвел глаза, он признал мою правоту. Только глухо спросил:
— Как ты узнала?
— Неважно. — Мой голос чуть дрогнул. Глеб признался в своей игре, и от этого я испытала странную смесь взаимоисключающих чувств — удовлетворения и опустошения.
— Жанна, я действовал и в твоих интересах тоже, — попытался оправдаться он.
— Ты выставил меня полной дурой, — оборвала его я.
— Но не мог же я сказать тебе об этом напрямик! — вспыхнул он.
— Почему же? — Я нашла в себе силы сыронизировать. — Моя хрупкая душа не выдержала бы страшной правды?
— Все могло случиться, — туманно ответил Глеб.
— Вот именно! А еще он мог бы найти меня, когда тебя не окажется рядом, и тогда вряд ли я бы пережила эту встречу, не будучи предупрежденной об опасности.
— Он бы не посмел…
— Интересно, кто бы ему помешал?
— Я, — твердо ответил Глеб.
— Как это я не разглядела в тебе такую тягу к геройству? — едко осведомилась я. — Глядишь, и разочаровываться бы не пришлось…
— Но как ты узнала?
Я протянула ему записку. Глеб непонимающе прочитал ее, затем поднял на меня глаза, и на долю секунды мне показалось, что взгляд его прояснился. Как будто мгновение назад он висел над пропастью, а сейчас за его плечами распустил спасительный купол парашют.
— Откуда она у тебя? — В его голосе послышалась нотка ликования.
— В сумочке завалялась, — медленно произнесла я, не сводя с него глаз и не понимая, что творится у него в душе.
— Черт, — выругался Глеб. — Я думал, что уничтожил все.
— Что же ты так сплоховал — не проверил мою сумочку? — с вызовом спросила я. — Память подтер, а сумочку подчистить не догадался?
— Жан, ты сердишься, и ты права, — примирительно произнес он. — Я лгал, но эта ложь была во спасение.
— Ложь? — Я сузила глаза от гнева. — Это так ты называешь вмешательство в мою память?
— Я просто не хотел, чтобы твоя жизнь в новом качестве начиналась с плохих воспоминаний.
— Ты, вероятно, хотел, чтобы моя жизнь скорее закончилась? — подсказала я. — Чтобы я даже не подозревала, что мне угрожает опасность, и вела себя как легкомысленная дурочка?
— А ты бы что предпочла — запереться в четырех стенах и ждать, пока убийца постучит в твою дверь? — рассердился Глеб. — И потом, мы даже не уверены, что это его рук дело. Раньше он оставлял записки на месте убийства, но никогда не предупреждал своих жертв заранее. Да и текст твоей записки от тех отличается — и содержанием, и шрифтом.
— Рассказывай, — кивнула я, — подробно и в деталях.
Глеб вздохнул и подчинился.
Первое убийство произошло в середине августа. Молоденькую вампиру Индиру нашли мертвой в пустынном парке. Рядом с телом обнаружили записку, напечатанную на компьютере, со словами «Я заслуживаю смерти». Вскрытие показало, что девушке сделали инъекцию смертельной дозы яда. Причем Индира не сопротивлялась, а сама подставила плечо под смертельный укол.
— На нас яды действуют? — удивилась я.
— И яды, и удавка, и пуля в лоб, — хмуро ответил Глеб.
— Серебряная? — придирчиво уточнила я.
— И любая другая, кроме холостой. Любая рана, которая смертельна для человека, смертельна и для нас.
Инфекции и вирусы, смертельные для обычного человека, наш живучий ген способен преодолеть, он же не дает развиться раку, но с ранами опаснее.
На нас быстрее заживают тяжелые ранения, но смертельные даже наш живучий ген исцелить не в силах. В том числе и отравление сильным ядом.
Я внезапно задрожала, вспомнив наркомана в плаще и маньяка в чулке. Что, если наркоман был не наркоманом, а в ампуле был яд? И что если потерпев неудачу, он предпринял вторую попытку — в образе маньяка в чулке?
