Первая жажда настигла ее на третьи сутки. Она была мучительной и неутолимой. Мэй хлестала кровь из пробирок, как воду, но жажда не отступала. Глеб, чья кровь стала для нее пропуском в мир братства, откликнулся на ее поздний звонок и очаровал для нее симпатичного студента, возвращавшегося из ночного клуба… Мэй навсегда запомнила его глаза — большие, голубые, остекленевшие. И вкус крови — хмельной, обжигающий, пряный. И ту бессмысленную улыбку на его устах, когда она, насытившись, оставила его. С той ночи талончики на донорскую кровь стали копиться неиспользованными в ящике стола — ничто не могло сравниться с живой кровью.
Глеб не соврал: выступления Мэй пользовались успехом, иногда за одну ночь она выступала на трех площадках. Ее звали на свадьбы и детские праздники, на юбилеи и корпоративные вечеринки. Она демонстрировала свое мастерство искушенным олигархам и непроницаемым бандитам, пьяненьким менеджерам и восторженным детям. И везде срывала аплодисменты. Благодарные заказчики часто платили ей двойные гонорары. Мэй зарабатывала достаточно, чтобы выступать всего раз в неделю, но она с радостью хваталась за все приглашения — она жила своим искусством.
После каждого выступления Мэй чувствовала сильнейшую жажду, но терзаться долго не приходилось. Мужчины, разгоряченные алкоголем и необыкновенным зрелищем, валом валили по пятам. Мэй не была красавицей даже у себя на родине и не могла составить конкуренцию холеным и белокурым, как одна, русским девушкам, которые для нее все были на одно лицо. Лицо куклы Барби. Но ее фантастическое владение собственным телом и невероятная пластика делали ее желанной добычей для искушенных сластолюбцев. Кто-то с ходу предлагал провести с ним ночь, кто-то галантно приглашал на ужин. Попадались и такие, кто неуклюже цитировал японские хойку, путая их с китайской поэзией, или вспоминал учение Конфуция, чтобы произвести впечатление на уникальную циркачку. Мэй не пренебрегала ни одним. Бывало, что за одну ночь в ее желудке перемешивался целый коктейль из трех-пяти ингредиентов, и тогда Мэй чувствовала себя опьяневшей от восторга и желания. Эти чувства, вызванные ее талантом, придавали крови зрителей особый вкус и богатство оттенков. Каждый раз, погружая зубы в чужую плоть с ароматом дорогого одеколона и табака, Мэй переживала те же азарт и эйфорию, какие переживала на арене цирка, исполняя особенно сложный трюк под барабанную дробь. Утоление жажды было захватывающим приключением, как и вся ее жизнь на арене. Опасность была ей по вкусу, и она жадно отпивала ее у красивых, богатых, знаменитых европейских мужчин, которые никогда не взглянули бы в ее сторону, не будь она искусной гимнасткой.
На сегодняшней первой вечеринке она уже успела полакомиться кровью веселого светловолосого исполина по имени Егор. Из-за этого и припозднилась с выездом, а пробки еще больше задержали в дороге. Егор был похож на русского медведя, цитировал Аристотеля, выдавая его за Конфуция, и звал ее в Куршавель, обещая, что она будет бесподобна на горных лыжах. Пожалуй, надо будет и впрямь махнуть. Мэй млела от плечистых и высоких русских мужчин, а кровь Егора к тому же была особенно восхитительной и бодрящей… Быть может, с русским медведем Панде повезет? Разве не заслужила она простое человеческое счастье?
Мэй показала язык вредному зеркалу, спрятала кисти и косметику и поднялась с места. Публика ждет.
Публика ждет.
Глава 6. Вампир, который меня соблазнил.
Все когда-нибудь должно случиться в первый раз.
В том числе и секс, факт которого не установлен
по причине пьяной отключки главных фигурантов.
Маша Царева. Московский бестиарий.
Нам ведь, если задуматься, нужна вовсе не кровь.
Кровь только носитель различного вида энергий.
И высшими животворящими силами ее способна
наполнить одна лишь любовь.
Челси Куин Ярбро. Хроники Сен-Жермена.
— Ну и бледна ты, мать! — радостно заявил на утро массовик-затейник, которого я обнаружила в своей постели.
Натянув на себя простыню и покопавшись в памяти, я извлекла его имя — Глеб, и события прошлой ночи, начиная с танцев и рок-н-ролла и заканчивая… Последние события напрочь стерлись из памяти, как будто кто-то прошелся по ним ластиком.
Определенно, шампанского было много, ибо я попала в те десять процентов девушек из статистики «Космо», которые хоть раз да имели секс на первом свидании. Впрочем, я в эту статистику вписываюсь с трудом: свидания как такового у нас не было, если не считать за оное наш зажигательный рок-н-рол… Может, с кровью Жана мне передалось и легкомыслие? Хотя меня можно понять.
Я окинула Глеба оценивающим взглядом: даже после бурной ночи и неизбежного похмелья после банкета в мою честь, парень выглядит ослепительно. Светлые кудряшки, пронзительно-голубые глаза с хитрой искоркой, пухлые губы, тонкие черты лица — как тут не потерять голову?
— Знаешь, а ты ничего, — признался Глеб.
— В смысле? — отчего-то смутилась я.
— Ну, нормальная, — улыбнулся он. — А то когда ты произнесла тот тост про почившее пальто, я уж решил, что ты совсем чокнутая. А потом оказалось, что ты Мильтона читала, Уайльда на английском цитируешь…
— Мы еще и поговорить успели? — нахмурилась я, мучительно напрягая память. — Извини, но что-то я не помню этих литературных бесед…
— Неудивительно, — хмыкнул Глеб, — шампанское вчера лилось рекой. Кстати, — он пытливо глянул на меня, — ты за это время ни разу не принимала?
Я сразу поняла, о чем речь, хотя можно было подумать, что парень говорит о витаминах или лекарстве от гриппа.
— Так я и думал! — укорил меня Глеб. — Эх ты, дурында! Уже почти неделя прошла! Ну что с тобой делать? Ведь ноги так протянешь!
Он вскочил с постели и потопал в прихожую, откуда вернулся уже с
барсеткой. Сев ко мне спиной, он заскрипел молнией.
— Сейчас оживлять тебя буду! — пообещал он через плечо.
— Не надо, — просипела я, похолодев от ужаса, и широко раскрыла глаза при виде пробирки, которую протягивал мне Глеб.
— Тьфу ты! Ты что, подумала, что я ножичком себе вены взрежу и тебе дам отпить? — восхитился моей наивности он. — Это только в кино и книжках бывает. А тебе с моей крови все равно толку не будет — зараза заразу не лечит. Пей давай!
Он вынул пробку и насильно вложил мне в руку пробирку.
— А чья она? — с дрожью спросила я.
— Какая разница? — удивился он. — Кровь донорская, чистая. Не волнуйся, не подхватишь ничего, в лаборатории сто раз все проверяют.
— Я не могу, — пролепетала я, представив во рту вкус крови. — Противно…
— Это лекарство, Жанна, — строго, как доктор неразумному малышу, сказал Глеб. — Лекарство быть приятным не может. Хочешь жить — пей.
— А если не буду? — заупрямилась я.
— Я тебя покусаю, — пообещал он, и в глазах его заплясали чертики.
Я машинально закрыла одной рукой шею, широко глядя в завораживающей голубизны глаза Глеба.
— Пей.
— Пей… — донесся до меня его голос, и, словно во сне, я коснулась губами стеклянного горлышка…
Когда я пришла в себя, в руках у меня была уже опустевшая пробирка. Я с брезгливостью отбросила ее на пол и помотала головой — вкуса крови я не помнила. Подняла недоумевающий взгляд на сидящего на постели Глеба.
