— А, может, вы будете нашим Кандидатом? — задумчиво заглядывая Гарика, произнес подполковник.
— Видите — работает! — гордо произнес Гарик. — Я бы с радостью, но корпоративная этика не позволяет…
— Что ж, поработайте с Кандидатом, — сказал подполковник. — Я буду ждать в машине…
Саше хотелось выть от бессилия: для него даже детский стишок выучить всегда было проблемой. А тут его заставляли что-то читать с листочка, запоминать и не просто говорить заученное, а выкрикивать — громко, с выражением и изо всех, что было сил. Саша то и дело запинался, и впадал в ступор.
— Ничего! — бодро твердил его новоявленный учитель. — Для политика даже говорить — это не самое главное. В конце-концов, можно и запись включить. А ну-ка, попробуем! Давай, изображай, будто это ты говоришь…
Гарик коснулся пальцем кнопки на пульте, и откуда-то раздался пафосный крик:
— Все на выборы! Проголосуем вместе — все, как один! Мы — единый кулак! Мы сила! Мы — великий и неделимый народ!…
Саша сначала робко, а затем все сильнее принялся невпопад раскрывать рот и размахивать руками.
Однако запись странным образом подстраивалась под его гримасы.
— Неплохо, очень неплохо! — обрадовался Гарик. — А теперь изобрази злость — как будто все на свете тебе осточертели, и ты всех ненавидишь!
Пожалуй, это было лишним. Гарик, видимо, не был в курсе того обстоятельства, что Саше было строго-настрого противопоказано чрезмерное возбуждение. Андрей Алексеевич даже специальные таблетки всегда держал наготове. А когда таблетки не помогали — Сашу скручивали крепкие санитары, и он получал изрядную дозу успокоительного через иглу в надлежащее мягкое место.
А теперь глаза Саши сверкнули нездоровым блеском, и он заговорил чужим, магнитофонным голосом, который удивительно четко ложился на Сашину артикуляцию:
— Посмотрите, до чего довели наш город эти сволочи! Эти продажные твари, эти волки, которые скрываются под масками невинных овечек! А может, они не просто разбушевавшиеся дураки, не просто негодяи, решившие посмеяться над нашими бедами? Может все они — предатели?!
— Очень, очень хорошо и убедительно! — сказал Гарик, с опаской наблюдая, как лицо Кандидата в Маги подергивается дымкой безумия.
Но Сашу было уже не остановить. Лицо его побледнело, пальцы напряглись и скрючились, словно он душил кого-то невидимого. Он тяжело дышал и брызгал слюной — так, что уже нельзя было понять — говорит за него бездушная запись или же всю эту жутковатую ахинею несет он сам:
— Вот оно: предательство! Нет ничего страшнее предательства! Кругом предатели! Все норовят предать друг друга, предать свой город! Если вы не проголосуете за меня — вы предатите самих себя и всех своих потомков до десятого колена!…
— Все, все, успокойтесь! — Гарик попытался остановить Сашу.
Но выбрал не те слова. Ведь каждый психиатр знает, что говорить пациенту «успокойтесь», так же, как и намекать на его болезнь — это все равно, что бегать в красных трусах перед разъяренным быком.
— А-а!!! — яростно вскричал Саша Шум и сдвинул пакет на затылок. — Успокоиться?! Ты хочешь заткнуть голос правды?! Хочешь, чтобы я молчал?! Желаешь моего поражения?!
— Я только…
— Предатель!!! Кругом предатели! Они везде, все заполонили… Прочь, прочь отсюда… Воздуха мне, задыхаюсь…
Саша заметался по комнате, задыхаясь, словно на тонущей подлодке. И обнаружив выход, он бросился наутек.
— Снова сбежал, — констатировал Гарик, оставшись один. — Однако это уже становится доброй традицией…
11
Толик молча смотрел в вяло текущую воду Москвы-реки. Он знал, что спокойствие это лживое.
Под радужной маслянистой пленкой, покрывающей воду, кипела жизнь. Правда, жизнь эта была странная, болезненная, уродливая. Иной раз из воды показывалось НЕЧТО, и от взгляда на ЭТО даже привычного человека порой передергивало. Почему же тогда, изо дня в день, вопреки собственному отвращению, он сидит с удочкой на жутковатом гранитном берегу и смотрит на эту воду?
Эта река была для Толика символом. Символом его поражения, позора и вины. И хотя прошло уже много-много лет с тех пор, как он сложил с себя полномочия Магистра Правил, Толик по-прежнему связывал с собой все беды, свалившиеся на огромный город.
Конечно, не он придумал Игру, не он назначил Себя Магистром Правил, но… Но он посчитал себя умнее тех, кто называли себя Магами и владели тайными силами природы, тех, кто, как говорят, когда-то вывел наивное человечество, словно забавную породу домашних животных. Он бросил им вызов и с неизбежностью поплатился за это.
Толик привык к одиночеству. Это неудивительно: долгих семь лет волею колдовских сил он провел на верхушке Останкинской башни, не общаясь ни с кем, кроме Мэра — посредника мифических Магов.
Он бросил им вызов и с неизбежностью поплатился за это.
Толик привык к одиночеству. Это неудивительно: долгих семь лет волею колдовских сил он провел на верхушке Останкинской башни, не общаясь ни с кем, кроме Мэра — посредника мифических Магов. Такова судьба Арбитра — награда и наказание за победу в первом этапе Игры. Казалось бы — разве после столь долгого одиночества он не должен стремиться к людям, ловить каждую минуту человеческого общения?
Если бы вы побывали в шкуре Арбитра, то не задавались бы подобными вопросами. Ведь все эти годы, каждое мгновенье, днем и ночью он был глазами, ушами и всеми чувствами неизвестных Магов. Он видел и слышал все, что происходило в Волшебной Москве, и ни одно событие не могло пройти мимо него.
Ему же оставалось лишь следить за соблюдением Правил. Правил, по которым должна была пройти и благополучно закончиться Игра, но которых так и не появилось.
Поначалу все это могло показаться даже забавным и увлекательным. Но ни один человек не сможет пройти такое испытание, не ощутив чудовищной тяжести миллионов судеб. И когда Толик вернулся в обычную человеческую жизнь, а память его чудесным образом очистилась от бесконечного объема воспоминаний, его душу заполнило ощущение чудовищной, вселенской пустоты.
Мэр сказал, что это пройдет. Но за семь лет, минувших с того момента, как Толик покинул башню, ему не намного стало легче.
Правда, он не уставал повторять сам себе: он не только потерял годы жизни. Взамен Игра подарила ему, возможно, что-то куда более важное, чем целая жизнь, что могла пройти совсем иначе, и даже — чем жизнь целого города.
Здесь он встретил свою любовь.
Сначала Марина увидела запыленный красный мотоцикл. Это был он — любимый железный зверь Толика по имени Ветер.
Марина притормозила и примостила свой байк рядом. Они здорово смотрелись вместе — красная и черная двухколесные машины. Также, как и Толик рядом с Мариной.
Это была странная любовь, начавшаяся с совершенно нелепой встречи бродяги и своенравной красавицы, разделенная семилетней разлукой. Но все беды становились совершенно эфемерными, не значащими ровным счетом ничего, когда они были рядом, и рядом был главный результат их давней встречи.
Юный Магистр Правил.
Там, в «нормальном» мире никто не поверил бы в это долгое и сильное чувство. «Ведь только уже лет прошло, — пожали бы там плечами. — Посмотрите, как потрепала жизнь эту парочку…»
Но это — в скучном и до отвращения предсказуемом «нормальном» мире. А здесь Марина оставалась все той же юной красавицей, как и пятнадцать лет назад, и рядом с сыном смотрелась, как минимум, вызывающе.
