— Сапсем тупой, как ни пытались — ни слова в башку вбить не смогли. К языкам неспособная княжна окончательно.
— Это хорошо. — Вавила руки от удовольствия потер и слово царское сказал: — Женюсь!!!
Ну с Ахмедкой от облегчения едва удар не случился. Ноги у посла ослабли, перестали держать — мешком на землю осел.
Препроводили хызрырцев в покои, им отведенные, да давай застолье готовить — послов попотчевать. А пока готовилось пиршество, бояре да родня на царя насели, давай выспрашивать, чего это он на женитьбу согласился. Причина была им глубоко непонятна. Мало того что будущая царица ни слова по-лукоморски выговорить не может, так еще и научить ее этому нет никакой возможности!
— Так это ж залог семейного счастья, — лукаво посмеиваясь, объяснил царь Вавила. — Я-то тоже понимать не буду, чего она там лопочет. Вон, царь из Тридевятого царства женился на хранцуженке, так не дай бог кому. Пока она по-своему курлыкала, хорошо жили, так ведь он, дурень, вздумал ее языку обучать. И рухнуло счастье семейное. Мало того что жена зудит да скандалит, она еще и акцентом уши резать умудряется. Нет, бояре, что ни говорите, а отсутствие понимания напрямую залогом счастья является!
Глава 3
УСОНЬША ВИЕВНА НА ТРОПЕ ВОЙНЫ
А в царстве Пекельном в то же самое время, когда проходило сватовство, в лютой, разрушительной злобе бесновалась великанша Усоньша Виевна. Белизну от черного лица она наконец-то отскоблила, но душевную травму после этого получила знатную. Да так сильно травмировалась, что ум за разум у нее зашел. Ни пить, ни есть не могла злодейка, все о нанесенной обиде думала. Но так как отомстить Яриле и Уду возможности не представлялось, то перенесла она эту обиду на людей, которые в Лукоморье живут. Конечно, обижаться на тех, кто сильнее, себе дороже выйдет!
Долго металась она по замку, сложенному из человеческих костей, но утомилась и подошла к зеркалу, что от Бури-яги, память ей темная, в наследство осталось. Помахала Усоньша куриной лапкой, слова, какие надобно, сказала — и увидела в зеркале картину, показавшуюся ей очень любопытной.
Показало волшебное стекло горницу в тереме Вавилы, царя лукоморского. А в горнице той портрет стоит, к стене прислонен, рядом слуга гвоздь в стену вбивает, чтобы удобно тот портрет было рассматривать. Тут же царь Вавила с дочками да зятьями стоит, внимательно изучая внешность невесты. Ахмедка, посол хызрырский, вокруг царского семейства ужом вертится, сватовство окончательно улаживая.
И беседуют они свободно, не подозревая, что следят за ними лютые глаза Усоньши Виевны.
Портрет тот в полный рост невесты был сделан, а невеста — хызрырская княжна Кызыма — на коне сидела, так художник коня получше девицы нарисовал, во всяком случае, намного детальнее выписал. И сбрую, и седельцо легкое, и попонку со всеми хызрырскими узорчиками на холстину перенес. А у невесты только и видно было — что косичек бесчисленно да шапка острая, мехом опушенная, какие все степняки носят. Царь-то Вавила любви великой не почувствовал, но из целей да нужд политических соединиться в родстве с Урюком Тельпеком, ханом хызрырским, решил непременно. Да и невеста, которую по-ихнему Кызымой звали, все же неплоха была, хоть и родом, и лицом ненашенская. Ударили по рукам царь и сваты и порешили, что с первой же оказией пришлют невесту да приданое ее в царство Лукоморское.
— Это что ж такое? — посетовала Елена Прекрасная, когда о выкупе за невесту договорились, да не только разговоры разговаривали, но и собрали выкуп тот, и со сватами к хызрырам отправили. — Выгодно у них замуж выходить. Приданое до самой смешной малости сокращенное, а за него еще заплатить надобно втридорога!
— Не серчай, доченька. — Вавила погладил ее по голове, да пальцами на драгоценные заколки наткнулся и, больно уколовшись, руку отдернул. — Обычай у них такой, за невесту платить налог. А называется налог этот калымом.
— Ох, не нравится мне это, — произнесла Василиса Премудрая, — чует сердце мое, что мы еще один калым заплатим, лишь бы от Кызымы этой избавиться!
Правду сказала премудрая дочь царя Вавилы, не обмануло ее сердечко, вот только к хызрырской княжне то предчувствие отношения не имело. Княжна Кызыма — бабенка ничего была. Конечно, со странностями немного, но у кого их нет? То, что стульями сестра хана Урюка Тельпека пользоваться отродясь не умела, еще ничего, недостаток маленький. И то, что ела руками, словно дите несмышленое, тоже в царстве Лукоморском пережили бы. Но приготовила им Усоньша Виевна сюрприз нехороший, царя Вавилу с домочадцами в лютой злобе со свету сжить желая.
Как только увидела она ту картину в зеркале да о матримониальных царских планах узнала, так сразу к выходу из Пекельного царства понеслась. Да не к тому, где Сволота — бабища каменная отиралась, а к корням мирового дерева, дуба могучего.
Там заложила Усоньша Виевна два пальца в рот да что было силы свистнула. Явился на свист этот Семаргл, тяжело взмахивая огромными крыльями.
Семаргл был не птицей, как можно было подумать, увидев крылья, а очень страшной собакой, которая обладала неуравновешенным характером. Могла эта крылатая собака ни за что ни про что укусить, чего в мире поднебесном себе даже шавка последняя не позволяла. За эту кусачесть и обречен был Семаргл отираться в царстве Пекельном на веки вечные. А так как свободно передвигаться он мог только по стволу мирового дерева, то и в Ирие, и в царстве адовом регулярно пользовались его услугами, передавая с ним разные вести. Осуществлялась почтовая передача новым, прямо-таки инновационным методом: привязывали Семарглу к хвосту консервную банку да письмо в банку эту клали. Ну пес крылатый, понятное дело, нервничать начинал, от грома да дребезжания избавиться хотел, а потому несся, одурев, по стволу мирового дерева до самого сада райского. Или, наоборот, до царства Пекельного — это смотря где консерву ту на хвост повесили.