Легко взбегая на невысокое крыльцо своего дома, Столбовиц был уже уверен, что нашел способ вынудить московского политика задержаться здесь. И даже не один способ, а два — взаимодополняющие.
Правда, для того чтобы запустить и второй способ (с первым все было ясно), пришлось сразу после пробежки, проскользнув в собственный кабинет, сделать срочный звонок в надежде, что нужный человек окажется где-нибудь не на другом конце страны; время тут играло решающую роль.
— Hi. Где ты сейчас?
И с радостью услышал протяжное:
— До-ома.
— Можешь быть через час у меня?
— Так сро-очно?
— Лишний вопрос.
— Эм-м… Какой вариант?
— Летний зной, — ответил он, не задумываясь. — И во всю силу. Держу пари — ты не пожалеешь. Включая перспективы.
— Ого! Не шутишь?
— Очень серьезно. Условия приняты заранее.
— Гм. Через час?
— Не позже. Позавтракаешь здесь. Не теряй времени.
— Я уже в дороге.
Вот и страхующий вариант обеспечен…
С этим приятным убеждением Столбовиц направился в ванную — принять душ перед тем, как за завтраком встретиться с человеком, чья возможная судьба занимала его на всем протяжении пробежки.
Но пока он не скажет об этом ни слова: вариант, способный удовлетворить руководство и одновременно обеспечить надежное сохранение гостя от предполагаемых недоброжелателей, требовал некоторой предварительной подготовки.
Впрочем, начинать следовало сейчас же. Еще за завтраком. Столбовиц полагал, что объект операции должен достаточно точно знать о предстоящих ему неприятностях. Намеки на возможные осложнения должны будут еще более встревожить русского. И если поблизости уже существует кто-то, к чьей помощи гость мог бы прибегнуть, он скорее всего попытается снестись с ними уже сейчас и тем самым их засветит. При условии, конечно, что все его действия будут от начала до конца прослежены; однако хозяин дома не сомневался в том, что эту часть дела он способен обеспечить целиком и полностью.
Сам же Столбовиц (считал он), сделав такие намеки, не подорвет доверия к себе, но, напротив, лишь усилит: у гостя достаточно опыта, чтобы понять, что хозяин предупреждает его — в такой форме, в какой только и может сделать это, чтобы не совершить тяжкого проступка против своей Службы.
Вот почему Столбовиц, когда завтрак был в самом разгаре, как бы невзначай проговорил:
— Вернусь к уже затронутой однажды теме: вам не показалось, что военные во время вашей беседы с ними были временами очень уж разговорчивы?
— Я проанализировал их высказывания, — отозвался гость, еще не насторожившись по-настоящему.
— По-моему, в их словах не содержалось ничего такого, что не могло быть оглашено в той обстановке.
— Возможно, по вашим представлениям и не содержалось, — ответил Столбовиц, постаравшись, чтобы в голосе его прозвучало явно уловимое, хотя и не подчеркнутое сомнение. — Однако у них ведь свои критерии секретности. Меня, например, скажу откровенно, несколько озаботило то, что их не очень удивило ваше подозрение относительно природы космического тела. Оно ведь и в самом деле может оказаться творением рук человеческих — только чьих? Я бы в данном случае поставил не на Россию, а на эту страну. Право же, я на их месте поостерегся быть столь откровенным — с их демонстративным равнодушием. Как вы думаете?
Собеседник пожал плечами:
— Эта идея не является столь уж глубокой, чтобы ее следовало считать совершенно секретной. Уверен, что она пришла в голову уже многим. А высказана мною была лишь для того, чтобы оживить их интерес — он показался мне не очень-то активным. Но теперь мне кажется — они ожидали чего-то подобного и рассчитывали, что, наткнувшись на отсутствие интереса с их стороны, я выкажу какое-то смущение или тревогу.
— Вы смогли остаться совершенно спокойным.
— Хотя бы потому, что идея кажется мне нелепой и не может опираться ни на какие реальные факты. Хотя, конечно, у военных — свой образ мысли…
— Вот именно. Уверен, что они сейчас считают, что слишком раскрылись перед вами. И хорошо, если они не станут пытаться исправить эту, как они полагают, ошибку.
Как Столбовиц и ожидал, его визави не стал спрашивать: «А что, вам известно что-то конкретное по этому поводу?» Это было бы уж слишком непрофессионально. Московский гость, чуть заметно улыбнувшись, произнес лишь:
— Я тронут вашей заботой, но не разделяю ваших опасений. Ладно, будущее покажет — кто из нас был прав.
На этом разговор закончился — одновременно с последним глотком кофе.
Собственно, гость собирался спросить — может ли он уже сегодня покинуть этот гостеприимный дом, как хотел. Но теперь приходилось отложить этот вопрос до следующей встречи — скорее всего до вечера: задавать его сразу же после сделанного партнером предупреждения означало бы показать, что сказанное его встревожило. А это было бы несвоевременно: прежде стоило как следует проанализировать все — и то, что было в словах, и — главное — что стояло за ними, хотя и не было произнесено вслух. Такой анализ требовал некоторого времени и спокойной обстановки.
— Какой у вас план для меня на сегодня? — поинтересовался он.
— Как вы, наверное, помните — предполагалось свести вас с помощником президента по безопасности. Но он просил передать его извинения: ваша встреча откладывается на два дня, у него возникли срочные дела. Испытательный полет «Амбассадора»…
Тут Столбовиц умолк — как бы оборвал сам себя. Но слова эти, словно невзначай вырвавшиеся у него, прозвучали, конечно же, не случайно. Все, что касалось экспедиции, являлось, конечно же, секретным. И то, что москвича буквально заставили заглянуть за эту завесу секретности, встревожило его куда больше, чем предупреждение о возможных действиях военных.
Однако внешне он продолжал выглядеть совершенно спокойным.
— А знаете, на самом деле это очень кстати. Я, откровенно говоря, немного устал и с удовольствием на денек-другой расслаблюсь. Разве что проедусь, может быть, по ближайшим магазинам — из Америки не принято возвращаться без гостинцев.
Однако внешне он продолжал выглядеть совершенно спокойным.
— А знаете, на самом деле это очень кстати. Я, откровенно говоря, немного устал и с удовольствием на денек-другой расслаблюсь. Разве что проедусь, может быть, по ближайшим магазинам — из Америки не принято возвращаться без гостинцев.
На это Столбовиц очень серьезно возразил:
— Знаете, друг мой, вот этого я вам никак не посоветую. Думаю, вы поймете — почему. Я бы на вашем месте не очень удалялся от дома. А подарки никуда не денутся, все, что может вам понадобиться, сможете купить в аэропорте или даже по дороге туда. Я смогу даже быть вашим гидом по шопингу. Нет-нет, пусть это, может быть, и глупо, но я настаиваю на осторожности. Раз уж я пригласил вас приехать, то вся ответственность за вашу безопасность остается на мне — до момента, когда «Боинг» оторвется от земли. Обещайте мне, что в мое отсутствие вы проявите максимум осторожности. О’кей?
— Ладно, — ответил гость как бы с некоторым недовольством, — с хозяином не принято спорить. Буду зевать и бродить по комнатам, смотреть телевизор, ну, что еще?
— Ругать меня за мнительность, — добавил Столбовиц, усмехнувшись. — Думаю, это окажется не самым плохим развлечением для вас.
