Эта мысль оказалась как ветерок, заставляющий переложить руль, выбирая другой галс — так, наверное, сказал бы яхтсмен. Замуж? Что-то у нее, похоже, расклеилось с этим ее спутником-журналистом. Может быть, их и держало вместе только ощущение общей для обоих опасности? И еще — совместного дела, которое они считали важным? Да оно таким и было. Просто — теперь дело перестало принадлежать им, делом занялась вся планета, включая людей умнейших и всесильнейших (думая так, Гридень не имел в виду президентов и их окружение, ни в коем случае). И вот — прервалась связь если не времен, то взаимных влечений.
И вот — прервалась связь если не времен, то взаимных влечений. Еще один повод пожалеть ее. Потому что девушка, если вглядеться, не только милая, но и интересная, в смысле — за вроде бы обычным верхним слоем есть, пожалуй, еще очень много чего — неожиданного, нестандартного. Это Гридень увидел не сейчас, а раньше еще, увидел даже не стараясь, таков был рефлекс. Не умея читать людей с листа, он никогда бы не достиг того уровня, на каком сейчас находился…
Он постоял еще с минуту, глядя на темную фигурку, вместо того чтобы отыскивать в бинокль ту самую Моську, о которой говорил астроном. Джина-Зинаида стояла по-прежнему бездвижно, то ли не ощущая присутствия другого человека, то ли не желая вступать в общение с кем бы то ни было. Но, судя по положению головы, смотрела она не на небо; скорее на воду, вниз, а еще вернее — внутрь самой себя. Что же — знакомое состояние. Гридню и самому приходилось переживать такие — не лучшие, прямо сказать, минуты, когда ты оказывался внутри самого себя, на распутье, и каждая дорога была хуже всех прочих. А уж женщины…
Он поймал себя на том, что слово это прозвучало в мыслях как-то иначе. Не как обычно: констатация факта, обозначение противоположного пола. Слово пролетело, как некая жар-птица, словно магнату все еще было шестнадцать лет, а не… м-м… не столько, сколько было. Таинственное, манящее. О Господи, это что еще за наваждение?
Женщина. Ну и что? Он их никогда не чурался, ни тогда, когда была еще жива Таня, ни тем более потом, оставшись вдовцом. Секс был столь же естественным, как еда или сон, и проблем с этим не возникало, хотя всегда приходилось платить — не обязательно деньгами, конечно, он не любил профессионалок, — но он давно знал, что все в жизни должно оплачиваться — иначе везения не будет, это было одним из фундаментальных правил игры. Сейчас, правда, на эту сторону жизни он тратил меньше сил и времени; но это было естественным: время уходит, и в человеке все постоянно меняется, одно на другое, страсть — на спокойствие, например. Поэтому на борту «Орла» не оказалось у него ни единой спутницы: их участие не планировалось. Все правильно, так и должно быть. Что же это в нем сейчас вдруг взыграло? Бес в ребро толкнул?
Но слово продолжало звучать, все так же таинственно и приманчиво. Женщина! Гридень рассердился. Да что, в самом деле, он не мальчик! Ну, увидел в свете звезд этакую романтическую фигурку. И развезло. К черту! Полно важных дел.
Он снова ухватился за бинокль. И даже не опустил, а уронил его, чуть ли не швырнул о палубу — ремешок помешал.
Потому что понял вдруг — или кто-то другой за него понял и сказал на ухо: да не женщина, старый осел! Не вообще женщина! А вот эта самая! Ты же о ней думаешь с того раза, когда впервые увидел! Помнишь — мельком, выезжая из своих ворот, понятия не имея — кто это и почему… Она же в тебя запала. Но ты испугался. В постели общаться ты привык, а прочего — боишься. И обманываешь, только кого? Самого себя? Ее-то ведь не обманешь: она женщина, и она это почувствовала в тот миг, когда это у тебя возникло. Так что же ты?..
Да если почувствовала и ничего не сделала — возразил он своему шептуну, — значит, ей это ни к чему, она не одобряет. Не хочет. А вести осаду по всем правилам галантного искусства — прости, недосуг: и возраст, да и время, сам видишь, какое. Ведь если я сейчас…
Он запнулся мыслями. Потому что фигурка в отдалении шевельнулась наконец. Повернулась. Гридень понял, что ею увиден. Хотел отвернуться — и не смог. Зина сдвинулась с места и пошла — легко, не придерживаясь за леер, словно по городской площади, а не по палубе, сырой от неизбежных брызг, хотя слегка и покачивало.
Зина сдвинулась с места и пошла — легко, не придерживаясь за леер, словно по городской площади, а не по палубе, сырой от неизбежных брызг, хотя слегка и покачивало. Когда она была уже в двух шагах, он непроизвольно шагнул навстречу. Качнуло. Он обнял ее — чтобы не поскользнулась, не упала, не дай Бог. Она не противилась. Сказала только:
— Ну, что делать — это, наверное, сильнее нас?
Он засмеялся от радости, не размыкая рук.
— Сильнее.
Все стало вдруг так ясно, что говорить, собственно, почти не пришлось: вместо слов были ощущения как бы восприятия мыслей, а скорее — чувств другого человека в чистом виде, когда не приходится втискивать их в речевые рамки. Временами они по очереди — бинокль на двоих был один — смотрели туда, где должно было находиться и в самом деле находилось небесное тело. Бинокль передавали друг другу медленно, как великую ценность, хотя, конечно, не в нем было дело: каждый раз отдавался весь мир. Они не целовались даже: знали, что все, чему должно быть, никуда не денется, но для всего есть свое время и место. А сейчас — сейчас просто…
— Ой! Что там?
— Ты о чем?
— Посмотри быстро. Там что-то случилось…
Гридень перенял бинокль бережно, но навел быстро. И в самом деле: словно разлетались искры. Как если бы кресалом ударили по огниву. Далеко-далеко. Там, где находилось тело с собачьей кличкой. Хотя — и не очень уже далеко…
— Что-то столкнулось с ним, — проговорил Гридень почти уверенно. — Но его ведь не атаковали. Еще нет. Не готовы. Метеорит? Во всяком случае…
— Там, рядом с телом, два корабля — наш и американский. Я сама их наблюдала.
— Да, кажется, мне что-то докладывали. Может быть, затеяли новый обстрел бортовыми ракетами?
— Спустимся, — предложила первой она. — Наверное, будут что-то сообщать.
— Да, конечно. Прости, по трапу пойду первым — если оступишься…
— Да.
— Я сразу на связь. А ты тем временем можешь сразу переехать. Там не заперто.
Зина кивнула. Наверное, в других условиях можно было бы и не так скоропалительно; но когда жить осталось, может быть, считанные дни, невольно начинаешь торопиться жить. И почему-то так хочется этого, как никогда еще ни с кем не желалось. Или это только кажется?
Нет, уверила она себя. Так оно и есть. Наверное, так и должно быть.
Минич, не замеченный никем из них, смотрел им вслед с другого борта, полускрытый рубкой. Он поднялся сейчас наверх случайно, просто потому, что уже терпения не хватало — бродить внизу по отсекам, где он никого не интересовал и его тоже — ничто, или — того хуже — валяться в койке, ожидая, когда же настанет в конце концов решающий для планеты — и для него самого в первую очередь — миг: ударит или пронесет. Сейчас он знал об этом не больше любого другого, а за последние недели привык уже к тому, что узнает о главном раньше и больше, чем все остальные люди на Земле; это как бы поднимало его над прочими, ставило на один уровень с первыми людьми этого мира — и вот этого высокого ощущения у него больше не осталось. Он поднялся, чтобы хоть посмотреть в ту часть мира, где должен был находиться виновник страхов. И вместо этого стал свидетелем неожиданной сценки и совершенно растерялся от увиденного.
