— Как говорится в анекдоте — кому понадобится хороший анализ, тот купит.
— А кто поймет — не станет держать это при себе, потому, что от такого камуфлета индивидуального нырка быть не может. Только глас божий сможет воздействовать на эмиров (глас народа — правильно расшифровал Хасмоней этот оборот). Над текстом надо подумать — и мне, и тебе. Займись.
— У тебя там телефон есть?
— Есть. Запиши код и номер. Но это — в случае большого пожара: уверен, что при нем имеется третий лишний.
— Угу. Схвачено.
— Я буду звонить при надобности. В такое вот время суток.
— Есть мнение — согласиться. Ну, как ты вообще? Не тонешь в керосине, я вижу?
— Чуть не утоп. Но теперь завязал. Тройным топовым.
— Смотри. А то проспишь самое интересное.
— Не просплю. Будильник надежный. Ну, целую в плешь.
— Киш а бер. Поцелуй медведя.
6
— О, какие люди! — проговорил Кудлатый необычно громко и нараспев, как если бы произносил речь перед обширной аудиторией. — Сколько лет, сколько зим! Я уж и ждать перестал…
Он вышел из-за своего стола, антикварного сооружения черного дерева с золотом, и встреча с Гриднем произошла точно в геометрическом центре помещения, как если бы оно было отмечено на мохнатом ковре каким-то невидимым знаком. Обнялись (для этого Кудряшу пришлось несколько нагнуться), положив головы один на плечо другого, потом на миг выпрямились, и теперь головы, почти соприкасаясь щеками, оказались уже на другом плече. Исполнив таким образом необходимый обряд, сделали по полшага назад, чтобы не вдыхать так уж сильно ненавистный каждому запах другого; только после этого Гридень ответил:
— Вот уже третья неделя, как все стараюсь вырваться к тебе, доставить себе удовольствие. Да времена пошли сам знаешь какие — сумасшедшие, вечером до постели доползти — и то сил не остается. Ну, покажись, покажись. Прекрасно выглядишь, просто прекрасно. Рад. И весь в делах, как всегда…
Только после завершения этой сценки, разыгранной, как и следовало, для зрителей, которых в эту минуту в кабинете было никак не менее восьми человек — по четверо с каждой стороны, потому что Гридень не в одиночку же появился тут, — оба магната повернулись, каждый к своим, и хотя ни слова при этом не было произнесено, все поняли ситуацию правильно, и через несколько секунд двухстворчатые двери плотно затворились, оставляя обоих заклятых друзей наедине. Исполненным гостеприимства жестом Кудряш указал гостю на глубочайшее кресло желтой кожи — три таких мебельных шедевра окружали низкий круглый столик (тоже черное дерево с желтым металлом) так, словно столик этот не раз уже был уличен в попытках к бегству; прежде чем самому опуститься в другое — поинтересовался:
— Рюмку с дороги?
И даже шагнул в ту сторону, где, надо полагать, за одной из множества резных дверец, занимавших всю стену, помещался достаточно богатый выбор спиртного — на любой вкус.
Гридень выставил ладонь:
— Позволь отдышаться немного. — И улыбнулся.
— Дыши, раз уж иначе не можешь, — согласился Кудряш, улыбаясь тоже. И уселся в другое кресло. Благодаря их расположению сидевшие могли видеть друг друга, лишь слегка повернув головы навстречу друг другу; зато чтобы не встречаться взглядом с собеседником, не нужно было отворачиваться, достаточно было смотреть прямо перед собой.
Сейчас, однако, оба именно смотрели друг на друга — очень внимательно и с некоторой даже задумчивостью.
Гридень искал в лице Кудряша какие-то признаки того, что дела конкурента действительно идут к концу; искал — но не мог найти. Кудряш, наоборот, выглядел куда здоровее и бодрее, чем во время последней их личной встречи — состоялась она, правда, уже три с лишним месяца назад. Будь Кудряш просто подгримирован, чтобы лучше выглядеть (как гримируют покойников, чтобы последний взгляд на них не вызывал страха смерти, но наводил лишь на мысль, что и там люди живут), — будь так, Гридень определил бы это с полувзгляда; но нет, все было натуральным, без кремов, румян и подтяжек. Кудряш, похоже, и в самом деле не собирался бросать дела и думать о божественном. Так что считаться с ним придется — во всяком случае, в ближайшем будущем; а именно оно Гридня сейчас и интересовало.
Что же касается хозяина дома, то он, сохраняя на лице выражение высшего доброжелательства, в глубине души изрядно злорадствовал. Ясно было, что Гридень рассчитывал увидеть совсем другое, и просьбу (или приглашение) навестить болящего, в ответ на которую примчался чуть ли не стремглав, он воспринял как желание попрощаться перед уходом туда, иде же несть ни печали, ни воздыхания; соответственно — то есть по-боевому — настроился, а узрел человека не только живого, но и прямо-таки содрогавшегося, как доведенный до марки паровой котел, от желания действовать — немедленно, решительно и масштабно.
Впрочем, теряться было не в привычках Гридня. И когда взгляд его лишь заканчивал сканировать то последнее, что магнат хотел увидеть (шея, кисти рук и колени — не заметна ли хотя бы легкая дрожь, пусть даже время от времени, когда теряется контроль над ними), гость уже заговорил, и голос его был исполнен неподдельного (как бы) восхищения:
— Просто умопомрачительно — как они тебя капитально отремонтировали. Ну да немцы — как всегда, верны себе. Что же ты, коллега, людей пугаешь? — И передразнил — слегка только, чтобы не было обидно: — «Приезжай, чувствую себя — хуже некуда…» Разыграть решил, да? Артист ты…
— Да ничуть, — откликнулся Кудряш самым серьезным тоном, на какой только был способен. — Оно так и было вчера — зубы схватило так, что, поверишь, прямо на стенку лез — вот на эту самую. Понимаешь, их — своих — осталось-то всего три пенька на обе челюсти, и то не могут вести себя в норме.
— Выходит — хотел вызвать зубного, а попал ко мне?
— Я куда не хочу — туда уже давно не попадаю, — сразу же ответил Федор Петрович, и тон его голоса при этом чуть изменился. — И не попаду никогда. А тебя попросил приехать потому, что (почти незаметная пауза возникла) пришла пора попросить твоего совета.
— А у тебя что — транспорт бастует?
— Такого не бывает. Но возникла бы засветка.
Гридень насторожился: интересно поворачивался разговор. Если уж Кудлатый обратился к нему, исконному врагу, — значит дело и вправду серьезное.
— Тогда снимаю поправку.
Но возникла бы засветка.
Гридень насторожился: интересно поворачивался разговор. Если уж Кудлатый обратился к нему, исконному врагу, — значит дело и вправду серьезное.
— Тогда снимаю поправку. Излагай.
— Любопытное предложение есть. По делу, в котором у тебя опыта полные мешки.
— Ты что — стал в шахматы играть? Тогда лучше к чемпиону мира.
— Очень смешно. — Федор Петрович поднял глаза к потолку — медленно, чтобы это не осталось незамеченным, но стало бы правильно оценено. — Советуют вложить капитал. Обещают хоро-ошие дивиденды. Ты в эту игру уже играл. Вот я и обращаюсь к тебе — смирил свой гонор…
Гридень об этом предложении знал, естественно, еще до того, как оно было сделано. Интересно, а зачем Кудряш вдруг просто так вводит его в курс дела?
Гридень ответил самому себе с легкостью: чтобы Гридень стал задумываться: Кудлатый входит в большой фавор — так не пора ли идти с ним на мировую?
