Так что самому заниматься контрынформацией времени совершенно не было. Да и конечно — не царское это дело.
Так думал президент; впрочем, и других мыслей, конечно, хватало.
Что же касается главы администрации, то он, получив указания, тут же отложил все или почти все другие дела в сторону. Почти — потому что на одно действие он время все-таки нашел. А именно — позвонил.
Гридень не любил, когда его отвлекали от серьезных дел, тем более — связанных с тактикой и стратегией больших финансовых операций. Но по его личному сотовому — цифровому, конечно, и защищенному от прослушивания — ему могли звонить лишь очень немногие — те, чьими вызовами пренебрегать нельзя было. Он и не стал. И правильно поступил, потому что звонил свой человек со Старой.
— Гридень, — сказал Гридень в трубку, слегка покосившись на сидевшего напротив Кудряша. — Приветствую вас. Что? Подробнее, прошу вас.
Одновременно он нажал кнопку, записывая разговор. Дальше только слушал, лишь изредка вставляя:
— Так… так… Ну?..
А в заключение промолвил:
— Большое спасибо. Да, очень важно. Приму меры немедленно.
Спрятал трубку в карман и глянул на Федора Петровича. Тот смотрел на магната взглядом, не просящим, а просто-таки требующим откровенности. Да сейчас и не оставалось другого выхода.
— Федор Петрович, — сказал Гридень негромко. — Нас хотят спустить с рельсов. Отменить… то, что мы уже начали.
— Кто? — прищурился Кудлатый.
— Ну — кто, кто…
— Понял. Как?
— Дезавуировать объявление. И — найти и изолировать авторов.
— Тогда мы сгорим.
— Надо упредить.
— Предлагай.
— Надо упредить.
— Предлагай.
— У тебя люди в готовности есть?
Кудряш только усмехнулся:
— Сколько надо? Полк? Дивизию?
— Не отказался бы от армии. А если серьезно — сколько нужно, решишь сам, а я тебе объясню, что, где, когда.
Кудряшу такая постановка вопроса не понравилась: получалось, что он стоит на подхвате, а черпаком орудует опять конкурент. Но авторитет отлично понимал, что сейчас не время для амбиций.
— Где федеральная резервная типография — знаешь? Ну та, что на случай ядерной войны…
— Спроси чего-нибудь посложнее.
— Знаешь или нет?
Кудряш похлопал себя по карману:
— Вот она где. В фабричной упаковке.
— Не понял.
— А сам-то ты — знаешь?
— До сих пор не возникало надобности.
— Объясняю. Типография эта, как и многое другое, находится в одном блоке с резервным командным пунктом — ставкой номер три. Той самой, которую я, как тебе известно, арендую. Только она законсервирована. Один уголок, правда, работает — я там свою рекламу гоню, чем заказывать другим. Что — хочешь ее раскочегарить?
— Что называется — повезло. Невероятно повезло! — Обычно невозмутимый Гридень не смог скрыть удовольствия. — Раскочегарить? Может быть, и понадобится. Но сейчас главное: не позволить…
Кудлатый выслушал очень внимательно.
— Нет ничего проще, — сказал он затем. — Охрана их и близко не подпустит.
— Нет. Наоборот. Принять заказ. Взять все материалы. И заверить: будет выполнено минута в минуту.
— Усек.
Гридень шумно выдохнул воздух через нос. И сказал:
— Только пойми: по сути — объявляем войну не кому-нибудь, а…
Похоже, Кудряша это не испугало.
— А я и не помню, когда с ними не воевал. Ну а если пришла пора — надо в конце концов дать понять, как та теща говорила, кто в доме хозяин. Минутку — сейчас брякну…
Он вызвал человека из приемной. Сказал:
— Передай — отправить в бункер ребят на усиление. Сейчас. Два автобуса. В полной боевой.
И снова Гридню:
— Еще что-нибудь?
Гридень кивнул:
— Надо вот что — прямо сейчас: есть такой чудак, работает в «Нашей газете», зовут его — Хасмоней. Его ночью должны взять, потому что и объявление, и сайт в Интернете — все прошло через него. И через него хотят выйти на автора, чтобы и его тоже замести, — потому что от него и идет вся подлинная информация. Сейчас он залег где-то, но Хасмоней знает — где.
— Все понял. Хасмонея сейчас же спрятать. Давай адрес. Есть?
— Получил. Сейчас… вот.
Федор Петрович взял адрес. Кивнул. Спросил:
— А через него — к автору?
— Нет. Одновременно.
— Адрес знаешь — где он лежит? Что он за тип, кстати?
— Ты его знаешь.
Минич. Журналист.
— Минич? Черт! Это же от него я… Постой. Тогда, может быть, и эта… Зина с ним?
— Твоя горячая любовь?
Кудряш ухмыльнулся:
— Да ладно — ты ведь в курсе… Моя целительница, вот кто она.
— И это известно. Бери, пользуйся, здоровей. Видишь — ничего для тебя не жалею.
— Где они?
— Недалеко от Москвы. Мои твоим объяснят. Хотя лучше — поедут вместе. Чтобы, так сказать, быть в курсе. К тому же… Ага, вот как: взять туда этого самого Хасмонея. На его голос они выйдут. А то могут и в очередной раз сбежать — и попадут прямо туда, куда не надо бы.
— Не доверяешь?
— Фу! Постыдился бы.
— Шутка.
— Теперь так. В Москве их оставлять нельзя.
— Ясное дело. Засвечиваться ни к чему.
— Я бы их забросил на крейсер. Но там будет, самое малое, одно неудобство. Наблюдать за телом с плавучего основания практически невозможно — даже при полном штиле. А надо, чтобы они следили до самого конца.
— Мою подземную базу не качает. Как-никак рассчитана на ядерную атаку.
— Это выход. Спрячь их там.
— Сейчас наверняка задействован «Перехват»…
— Забрось своим вертолетом к моему «Боингу». Там у тебя он сможет сесть?
— Там сядет что угодно.
— И вот еще что. Вместе с ними надо вывезти оттуда и трубу, и все, что с нею связано. Телескоп, ты понял?
— Парень, да к чему? У меня там такая техника…
— Пусть их ищут там, где промелькнет труба. К тебе ее как раз везти не надо. Но взять аккуратно, ничего не ломая. А эта парочка пусть захватит с собой все, что нужно, в особенности по наблюдениям. Кстати, ребята эти там пригодятся как наблюдатели.
— Да у меня там…
— Скоро наблюдать придется в двух направлениях.
— Когда это?
— Как только выпустят ракеты. По телу.
— Думаешь?
— Знаю совершенно точно.
— От кого? — насторожился Федор Петрович.
— Ну, братец…
«Слишком многого хочешь», — так понял это Кудряш. И не обиделся: только так и следовало поступать. Дружба, как говорится, дружбой… даже когда она есть.
— А когда хотя бы?
Гридень пожал плечами:
— Если сделаем все быстро — успеем.
Федор Петрович пожевал губами. Сказал:
— Хорошо. Договорились. Сейчас поедет группа. Заедет за твоими. Где они у тебя?
Гридень чуть улыбнулся:
— Около твоих ворот. Два джипа. В полной готовности.
— Ну слава Богу, — сказал Кудряш. — А то я все пытался сообразить: в чем подвох? Ты ко мне — и без серьезной охраны. А теперь вижу — все в порядке.
— Очень сильная вещь, — сказал Гридень, — инстинкт самосохранения.
Верно?
11
— Сволочи! Сукины дети! Мать их…
Эти и разные другие слова произносил Панкратов, генеральный директор шестьдесят четвертого канала, — вслух, но не очень громко, чтобы не услышали за дверью.
Он уже собирался домой, когда весть о странном объявлении дошла до него. И он сразу же понял, в чем заключалась его суть.
Панкратов скрупулезно выполнял устное соглашение, заключенное с самим президентом: ни слова, о друг мой, ни вздоха — и тебя больше не станут трогать. Выполнял, потому что инстинкт самосохранения был сильнее — и даже не самосохранения, а сохранения канала если не в таком, то почти в таком виде, в каком до сих пор существовал. И все было вроде бы в порядке. Было бы в совершенном порядке, не будь Панкратов — и даже прежде всего — журналистом. Искателем и переносчиком новостей, а новость ценится, как известно, по уровню ее сенсационности. Для журналиста сенсация подобна пище: ее необходимо проглотить, переварить — и так далее. А если это самое «и так далее» задерживается или вообще становится невозможным, носитель сенсации страдает куда более мучительно, чем если бы это был нормальный запор. Панкратов страдал все эти дни — и, как вдруг оказалось, зря: кто-то другой не испугался (хотя ему, может быть, и терять было нечего) — и выбросил новость на рынок. Правда, в этакой полумаске; но ведь и он сам, Панкратов, смог бы сделать то же самое — прозрачно намекнуть, не обязательно же было гнать открытым текстом… Если говорить правду, испугался тогда — и обрадовался тоже: надоела вся эта кампания. А вот теперь — казнись, что не ты первый…
