Хотя тут есть всякие зацепки: официально их никто в эту тайну не посвящал и подписки о неразглашении или хотя бы честного слова, ни тот, ни другой не давали. Однако, зная характер и традиции российской Фемиды, они совершенно правильно предпочли провести тот неизбежный период, когда власть захочет тащить и не пущать, где-нибудь в безопасном месте, не теряя, конечно, связи с делами, продолжая получать отчеты и отдавать распоряжения.
Делали они это, находясь в комфортабельно оборудованных каютах бывшего ракетоносца, а теперь скорее атомной подводной яхты, а при плавании в надводном положении, при хорошей штилевой погоде, — даже и на верхней палубе, наслаждаясь воздухом и солнцем. За первые два дня этой морской прогулки им ничто еще не успело надоесть, хотя Федор Петрович вообще-то моря не любил: слишком шаткое основание. Да, видимо, это им и не грозило: две недели самое большое — пока ракеты не долетят и не ударят по Телу Угрозы, и все последствия пресловутой пресс-конференции сами собой не устаканятся.
А две недели — что? Столько продолжается круиз по Средиземке. То есть потерпеть столько — вполне в силах человеческих.
А кто был вообще в полном восторге — это Минич с Джиной, хотя теперь каждый из них радовался жизни в отдельности, а не вместе, как было бы еще недавно. Как сказал один насмешник — жизнь сыграла историю, подсыпала чепухи… Они оказались на борту не то чтобы совсем по своей воле — их никто и не спрашивал, — но и без малейшего сопротивления. Минич вообще море любил и в круизы ходил — когда деньги бывали, конечно; Джина же считала, что морской воздух в ее нынешнем положении — все-таки разрыв она переживала острее, чем надеялась, хотя повторять пройденное никак не собиралась, — именно то, что нужно; кроме того, наблюдать звездное небо над океаном — вовсе не то что видеть его из города или даже пригорода; разница, по ее мнению, была такой же, как смотреть на пальму в кадке — или растущую на родном приволье. И с каждым часом времени, с каждой милей, все более отдалявшей их от берега, Джина чувствовала, как что-то меняется в ней — словно бы небесный простор становился ближе, а все то, что совсем еще недавно происходило там, на суше, в России, — отдалялось, так что в пору было сомневаться: да происходило ли это все вообще? Не привиделось ли в дурном сне на неширокой матросской койке в двухместной каюте бывшего крейсера? Открытия, побеги, преследования, телескоп на вышке? Даже и сам ныне покойный Люциан и все, что между ними было, — может, и это лишь привиделось? Ну а Минич? Он-то был? Может быть, спросить об этом его самого? Нет, она не хотела спрашивать, как не хотела вообще думать ни о чем минувшем. Дышать морем, видеть звезды, чувствовать себя как бы самостоятельным небесным телом… А что будет потом, то и будет, и совершенно не нужно смешивать будущее с прошлым: плохой коктейль.
Но хотелось ей спрашивать Минича или нет, каюта-то была одна на двоих. Хмурясь, прикусив губу, она как бы вновь ощутила прикосновения — сперва его рук, потом и всего тела, все то, чего она еще вчера не только не отвергала, но сама хотела, а сейчас вдруг ощутила, что и это осталось там, за кромкой прибоя, не взошло на палубу корабля. И сейчас отторгалось — и памятью, и чувством. Нет. Окончательно — нет.
Главным на корабле был, конечно, Гридень. Вздохнув, Джина оторвала взгляд от множества вопрошающих глаз Вселенной и направилась искать Гридня. Не пришлось, однако; он оказался совсем недалеко — тоже на палубе, только на другом борту, по ту сторону рубки — и, как и она сама, смотрел не вперед и не назад, на кильватерную струю, но вверх, в безграничье. Она удивилась было: это не для магнатов было занятие, а для романтиков, но решила не отрывать его внимания: может быть, он высматривает там самолет или спутник? Он, однако, повернул голову сам, услышав шаги. Узнал ее. Улыбнулся:
— Как мелки наши дела по сравнению с этим, правда? С делами Творца…
Но она уже — по инерции, что ли, — выговорила то, что лежало готовым на языке:
— Я хотела попросить вас…
— Все, что в моих силах.
— Другую каюту — без соседей. Здесь ведь нет других женщин?
— Есть две буфетчицы. Живут вместе. Для вас найдем отдельную. После военных тут осталось много места. Можно даже выбирать. Пойдемте?
— Просто жаль уходить отсюда.
— Да; море не всегда балует погодой. Постоим еще. Посмотрим. Молча.
Конечно; видимое величие ни к чему было разбавлять речью.
Что же касается Минича, то он тоже продолжал наблюдать небо.
Конечно; видимое величие ни к чему было разбавлять речью.
Что же касается Минича, то он тоже продолжал наблюдать небо. Но не восторгаясь, а рассматривая его как полигон, на котором вскоре что-то должно произойти. И он хотел видеть — как произойдет и что именно. Промах? Накрытие? Еще что-нибудь? Теперь, когда сиюминутные страхи и заботы отпали, он стал ощущать себя целиком в космической операции — как будто сам ее задумал, а не наткнулся на Люциановы находки случайно. Конечно, телескопа на борту крейсера не оказалось, да и будь он там — даже малейшая качка помешала бы удерживать тело в объективе, а если не качка, то уж, во всяком случае, не очень ощутимая, но все же существующая вибрация от работы двигателей. И тем не менее он наблюдал — на экране монитора, на который изображение попадало — через спутник, разумеется, — из той обсерватории, в дооборудование которой Гридень не так уж давно вложил немалые деньги. (Инвестиция эта, надо сказать, окупилась уже многократно.) Тело и ракетная армада — вот что было главным для него сейчас (и, наверное, правильно), с прочим же будет время разобраться потом — если действительно будет. Остальное — пока побоку; а Зина-Джина? Он подумал о ней с равнодушием, которое еще вчера ему самому показалось бы странным и невозможным. Почему? Наверное, мысли и чувства даются нам пакетом, а не поштучно; меняется игра — меняется и весь пакет ее правил, и надо забывать вчерашние и заучивать новые.
Может быть, так, а возможно, и нет.
— Так что у нас там? — двумя часами позже, насладившись покоем, какой изливали звезды, а затем и успев устроить девушку в другой, одноместной каюте, в очередной раз спросил Гридень Кудряша, который не отрывался от другого монитора — того, на который постоянно поступала информация Бломберга. — Как покупаем?
Кудлатый поднял голову, потер усталые, покрасневшие глаза.
— Пора заканчивать. Установилась тенденция к росту. Как только поднимутся еще на три пункта — надо будет стопорить. А вообще-то там осталось и вовсе немного; остальное — главные куски — мы успели перехватить.
— Сколько же у нас набежало всего?
Кудлатый стрельнул глазами по сторонам, и хотя в каюте, отведенной под их личный центр связи, не было, кроме них, ни души, не решился все же называть цифры вслух, а набрал их на своем карманном блокноте, показал и тут же стер — во избежание.
— Ну что же, — проговорил Гридень, — на такой порядок величины мы и рассчитывали. Пожалуй, время откупорить шампанское, тебе не кажется?
Федор Петрович уже запрокинул было голову, чтобы кивнуть, но не довел движения до конца.
— Давай уж дотерпим до конца, — предложил он. — Вот раздолбают глыбу, все страхи пропадут, искать виноватых перестанут, выйдем с тобой на твердую землю — тогда уж отметим. Шампанским в том числе.
