— Я думаю, что нет надобности особо оговаривать принцип взаимности, то есть — одновременно вы примете и соответствующую делегацию наших контролеров.
Тут бы мог вскипеть как раз американец, справедливо подумав: да в конце концов, кто — вы и кто — МЫ?
Однако он заранее знал, что без этого не обойтись: русские, как и Восток вообще, весьма чувствительны к вопросам достоинства и протокольного уважения. Он с детства помнил, что ничто не обходится так дешево и не дает столь громадных дивидендов, как вежливость. Президент был уроженцем Новой Англии как-никак.
— Да конечно же, — сказал он. — Мы готовы принять ваших.
— Впрочем, — утешил его русский, — наша инспекция не будет столь многочисленной: мы ведь вам во всем доверяем.
И — мысленно, конечно, — высунул собеседнику язык. Вслух же — не удержался, чтобы не проговорить под занавес:
— Выехаем — выехайте.
Но это он сказал по-русски. А застоявшийся от безделья переводчик на том берегу лужи, не очень поняв, перевел эту фразу как разговорное пожелание всего наилучшего.
Конец связи.
9
Гридень в последнее время что-то пристрастился к астрономии и нередко, когда выдавался час не то чтобы свободный (таких у него не бывало), но не очень загруженный, приказывал отвезти его в обсерваторию — в институт, вернее, о котором мы уже упоминали, — не только для того, чтобы укрепить отношения с новым директором (это больших усилий не требовало — новый с самого начала не путал этого Гридня с астрофизиком), но проводил иногда и целых полчаса, еще и еще глядя в черное, звездное, простое и непостижимое пространство универсума. Зачем-то это вдруг стало ему нужно, хотя, во всяком случае, не для того, чтобы размышлять о тщете и крохотности всех дел человеческих и его собственных в том числе; скорее наоборот: очень может быть, что как раз непосредственно воспринимаемая бесконечность Вселенной успокаивала его в том смысле, что сколько бы ни приходилось ему в свершении его многообразных дел нарушать всякого рода установления — от Пятикнижия до Уголовного кодекса, — все они были в сравнении с миром столь исчезающе-малыми, что их как бы и вообще не было, а значит, можно было продолжать работу со спокойной совестью. Впрочем, это только лишь наше предположение — что он именно так думал; на деле же мысли его вполне могли быть и совершенно другими — до противоположности.
Тем не менее даже и в обсерватории, даже и на эти краткие минуты расслабления и как бы покоя телефона своего он не выключал.
Тем не менее даже и в обсерватории, даже и на эти краткие минуты расслабления и как бы покоя телефона своего он не выключал. И при первом же такте едва слышного мурлыканья в кармане доставал трубку и произносил почти беззвучное: «Да?» Как вот, например, сейчас.
— Новости по второй теме, — услышал он и сразу же ответил:
— Через две минуты. Не прерывайте.
Две минуты эти понадобились ему, чтобы, шепотом извинившись, покинуть темный купол и добраться до помещения, в котором он мог говорить спокойно.
— Да, Олег Сергеевич?
— Все как предполагалось, босс. Они блокируют все подходы и подъезды к летному полю и подогнали трейлеры, чтобы увезти груз.
— Большими силами?
— Человек пятьдесят.
— Братки?
— Знаете, похоже, что нет. Видимо, он арендовал два взвода то ли в охранфирме, то ли…
— Понимаю. Ну что же: можем поздравить сами себя — мы просчитали все в точности. Но все же попрошу вас пронаблюдать до конца. А когда перегрузят и увезут — поручите кому-нибудь ненавязчиво проводить их до места. Ну а что с темой один?
— Ее можно уже закрывать. Предмет на месте. Идет работа по подготовке. Да разве вы сами не заметили?
— Я тут несколько отвлекся. Но сейчас не премину посмотреть своими глазами. Еще раз — поздравляю с успехом. Остальное — потом, лично.
— И я вас — от всей души. Когда ждать вас?
— Ну — по причине такого успеха позволю себе побыть здесь еще полчаса. Небо, знаете ли, это величайшая картина из всех, доступных нашему восприятию. До свидания.
И Гридень дал отбой — однако возвращаться в купол не стал, хотя погода была самой подходящей для такого пиршества души, каким является прямое наблюдение небосвода, пусть даже крохотного его сектора. Вместо этого он спустился по лестнице и вышел из здания с той стороны, где происходила разгрузка транспорта, привозившего в институт мало ли что. Сейчас выгрузка доставленного из Германии зеркала была действительно уже закончена, и его с великим тщанием и предосторожностями поднимали в заранее приготовленное место — в новую, на деньги Гридня же построенную башенку. Все были тут — даже сам новый директор института. И кого-то уже отрядили в буфет — за шампанским, обойтись без которого просто не представлялось возможным.
Вот так шли дела у Гридня. А у Федора Петровича? Увы, все произошло в точности по Ломоносову: ежели в одном месте нечто убыло (рефлектор в нашем случае), то оно должно было обязательно прибыть в другом месте (как мы только что видели), но ни в коем разе — в двух различных местах: это было бы уж прямым нарушением закона. И поскольку таким местом оказался патронируемый Гриднем институт, им никак не могло стать ни одно другое — в частности, тот аэродром, где с нетерпением поджидали его люди Кудлатого.
Нет, они честно дождались. Самолет прибыл тютелька в тютельку в указанное время (погода, как мы уже говорили, благоприятствовала), доставленный груз был аккуратно перемещен на подогнанный транспорт, финансовые расчеты произведены, транспорт убыл по намеченному маршруту, а за ним и самолет вспорхнул, чтобы улететь к месту своего постоянного (на земле) пребывания. Никаких неприятностей, никаких событий не произошло.
Неприятность возникла несколько позже: когда этот второй груз был доставлен к месту назначения и телескоп надо было монтировать — все для этого было готово, — и вот тут-то оказалось, что телескопа и нет, груз же, столь похожим образом упакованный, представлял собою… ну, скажем так: нечто совершенно другое.
Хотя вещь была тоже цены немалой: соответствующего размера и конфигурации, только не зеркало, а лишь основа для него, при этом даже не металлическая вовсе, а надувная, словно спасательный плот; вес этой конструкции придавало определенное количество балластных чушек, прикрепленных не к пластику, разумеется, но к упаковочной таре — изнутри. А вместо полированной и амальгамированной поверхности вогнутую часть надувной игрушки закрывало портретное изображение не кого иного, как самого Федора Петровича в героической позе, только не на белом коне, а на (тоже белом, правда)… как бы поделикатнее выразиться — сантехническом устройстве, кое проходит рядом с нами всю жизнь, от начала до конца — исключая, пожалуй, лишь дачный сезон, да и то не обязательно. Вот какой сувенир на память получил Федор Петрович. Мы боимся даже предположение высказать относительно того, в какую копейку все это могло обойтись Гридню: два самолета, два разных маршрута, стимулирование людей и тут, и там, перехват информации — и так далее, и тому подобное. Можно, однако, сделать вывод: Гридень мог и не поскупиться на деньги, если речь шла о хорошем развлечении, да еще со всякими там подтекстами и скрытыми, междустрочными смыслами.
