Когда она говорила это, голос ее зазвучал как-то странно, и Минич это заметил.
— Похоже, — проговорил он, усмехаясь, — что вы к нему, как говорится, неровно дышали? Да?
Джина ответила не сразу и не очень вразумительно:
— Скорее на уровне тонких тел. Хотя и…
И тут же перевела разговор на другое.
— Как же вы решили — будете оформлять наследство?
— Успею еще подумать, — тряхнул головой Минич. — Главный вопрос сейчас другой: что же мне с этим делать?
— Может быть, смотреть на звезды. Он ведь учил вас этому? Самое лучшее занятие в мире, поверьте.
— Да я не об этом. Прикидываю: что можно из этой информации сотворить? С одной стороны — вроде бы ничего серьезного не получится: очередная сказочка, читатель немного позабавится, кто-то рассердится, один-другой, может быть, даже испугается… Но на это вряд ли стоит тратить время: хочется написать что-нибудь основательное — давно уже ничего такого у меня не получалось, должно же и повезти в конце концов.
А?
— Думаю, — сказала Джина очень серьезно, — что с более важной темой вы ни разу в жизни не сталкивались — и не встретитесь больше никогда. Просто потому, что более серьезных вещей не существует. И еще: по той причине, что у вас больше не будет времени. Ни у кого не будет.
Минич медленно поднял на нее глаза. Прищурился:
— Вы что же — считаете, что я должен принять все это всерьез? Да кто поверит?
— Волки! Волки! — нараспев продекламировала Джина. — И никто не поверил. Напрасно.
Он не сразу понял, о чем она. Поняв, усмехнулся:
— Классик всегда прав, да?
Джина ответила:
— Вы должны помнить. В пору моего младенчества — а вы, наверное, постарше, так что должны помнить лучше меня, — была пора взрывов, неурядицы происходили на Кавказе, а дома взрывались и тут, в Москве, да и не только…
— Ну помню. И что?
— Но куда больше тогда было ложных звонков: заминировано учреждение, школа, вокзал.
— Было, было. Припоминаю.
— И все-таки по каждому такому сигналу выезжали и проверяли совершенно серьезно. Потому что на десять или двадцать таких неумных шуток мог прийтись один серьезный случай — когда взрывчатка действительно была заложена.
— Гм…
— Конечно, решать вам самому. Но я бы на вашем месте…
— Легко представлять, — хмуро проворчал он, — что бы ты сделал на чужом месте; куда сложнее, если это место — твое. По-вашему: насколько достоверным может быть предположение Люциана о катастрофе?
— Более чем наполовину. Правда, я не могу судить беспристрастно.
Минич глянул на часы:
— Пожалуй, поздно уже звонить, а?
— Смотря куда.
— Моему главному. Теперь он уже наверняка дома.
— Не знаю. Я бы позвонила.
Минич поморщился. Но подошел к телефону и снял трубку. Набрал 095 и номер. Постоял. Положил трубку.
— Занято.
— Значит, дома. Позвоните через пять минут.
— Позвоню, — кивнул он. — Давайте еще раз посмотрим — надо подумать, как ему сказать и что.
— Я бы по телефону не очень распространялась. Мало ли?.. В самых общих чертах. Есть, мол, серьезные данные о грозящей всему миру катастрофе. Главное — чтобы голос был взволнованным и убедительным. Внушите себе, что вы верите Люциану на сто процентов, на сто двадцать! Разве вы не верили ему всегда?
— Откровенно говоря, раз-другой он вовремя предупредил меня — помог отвратить неприятности…
— Вот и помните об этом, когда будете говорить.
Минич снова набрал номер.
— Еще разговаривает с кем-то. Вообще-то он не любитель долгих бесед по телефону.
— Значит, есть о чем поговорить.
11
Поговорить Гречину, главному редактору «Вашей газеты», которую принято было считать рупором оппозиции (не очень громким, конечно; чего же вы хотите: такие времена), собственно говоря, не пришлось, потому что на этот раз от него требовалось в основном слушать.
11
Поговорить Гречину, главному редактору «Вашей газеты», которую принято было считать рупором оппозиции (не очень громким, конечно; чего же вы хотите: такие времена), собственно говоря, не пришлось, потому что на этот раз от него требовалось в основном слушать. И поддакивать.
Прошли, прошли те времена, золотое десятилетие, когда газета публиковала материалы без оглядки на власти, когда можно было спорить, а свою правоту доказывать даже в суде — и не так уж редко дела выигрывать. Об этом можно было лишь вспоминать, вздыхая. А потом настали дни, когда власть явилась перед львами и орлами СМИ с кнутом в одной руке и с пряничком — в другой. Но это не означало, что можно выбрать то или другое. Выбора не давалось никому, кнут означал сегодняшнюю реальность, а пряник, маленький и зачерствевший, — возможную перспективу. Власть объявила новые правила игры: «Кто не согласился, я не виноват». Большинство согласилось, надеясь на то, что долго это не продлится: и Запад надавит, да и свои правдолюбцы не дадут пропасть. Но правдолюбцы снова обосновались на кухнях, на Запад же — после того как кредиты иссякли и все мыслимые уступки получены — всем стало наплевать и растереть.
Однако Гречин, сохраняя ярлык оппозиционности, все же смотрел не только в рот кремлевскому пресс-секретарю, но очень внимательно прислушивался и к тому, что выходило из уст оппозиции. Так что, ответив на звонок, даже встал с дивана, как только уяснил, кто с ним разговаривает.
Глава оппозиции был очень вежлив и доброжелателен. Справился о здоровье самого Гречина и семьи, похвалил газету — сказал, что регулярно читает ее с интересом и, как он выразился, «почти без раздражения». Гречин слушал и благодарил, отлично понимая, что это все — политес, протокольное общение, и не ради этого ему позвонил столь сильный человек, да еще в нерабочее время. Приподнятым тоном выговаривая слова благодарности за высокую оценку, Гречин пытался сообразить, в чем же была ошибка, что сделали не так, какой материал мог вызвать неудовольствие — явно немалое. И никак не мог понять: вроде бы все было в порядке. Впрочем, долго гадать ему не пришлось: политик не любил длинных увертюр. Да и звонил он очень издалека, и приходилось экономить доллары — пока ситуация не прояснится окончательно.
— У вас там работает некто Минич, я не ошибся?
Сукин сын Минич, тут же подумал Гречин. Нет, написать он ничего такого не писал уже давненько, значит — что-то другое себе напозволял: высказал, например, где-нибудь в публичном месте что-нибудь не соответствующее, особенно если был под газом — это он любит. Почему я его до сих пор не выгнал? Давно уже была пора!
— Работает, — отвечал он тем временем. — Вернее, работал.
— Он что же: ушел?
— Н-ну… я как раз завтра собирался…
— Значит, он еще у вас?
— Если подходить формально…
— У вас. А зачем вам его увольнять? По-моему, журналист не из самых плохих, верно?
— Ну, собственно… Да, иногда ему удается. Конечно, если вы так считаете… раз он вас интересует…
— Интересует. Селен Петрович (странным было имя у Гречина, но тут уж ничего не поделаешь), не исключено, что в ближайшем будущем он предложит вам материал об угрожающей Земле космической катастрофе…
— Он у нас не занимается космосом. Это Жихарев скорее.
— Не перебивайте, если вам не трудно.
Так вот, ни строчки, ни слова на эту тему — космической катастрофы, несущей угрозу Земле, — у вас появиться не должно. Ни за его подписью, ни за любой другой — хоть самого президента Академии наук. Вы поняли меня?
— Разумеется. Я его с этой темой шугану так, что он никогда…
