Эскрибаны [49]из канцелярии Высокого Совета не подкачали, дотошно перечислив всех, кому, согласно Реестру Франциска, надлежало пройти обучение. Еще одна традиция, которую давным-давно нужно менять, причем лучше в тот год, когда в Лаик не направляют сыновей мятежных герцогов. Насколько было бы проще, если б того же молодого Окделла оставили в его Надоре… Сильвестр обмакнул перо в чернильницу и сделал соответствующую пометку в деловом журнале.
— Ваше высокопреосвященство, — доложил дежурный секретарь, — прибыла баронесса Саггерлей.
— Манлий, передайте в канцелярию: список унаров на утверждение герцогу Алве пока не отсылать. Будут некоторые изменения.
— Хорошо, ваше высокопреосвященство.
— А теперь пригласите баронессу.
Для своих пятидесяти восьми Лилиан выглядела неплохо. Высокая, полная женщина в темно-красном… Красивая прическа, морисские благовония, умело подведенные глаза, и все равно старуха! Старуха, убившая жившую в памяти семнадцатилетнюю хохотушку.
— Квентин!
Как давно его так не называли.
— Или, — Лилиан вздохнула, — я должна называть тебя ваше высокопреосвященство?
— Необязательно. Проходи, садись, рассказывай.
Надо бы сказать что-то про внешность, Лили так старалась, но язык не поворачивается. А он считал себя великим лицемером!
— О чем рассказывать? — Лилиан плюхнулась в кресло и слегка склонила голову набок, этот ее жест он помнил.
— Ты и раньше так держала голову.
— А ты всегда смотрел так, что хотелось убежать, — она улыбнулась. — Сначала…
Это потому, что он не понимал, чего она хочет, и боялся ошибиться. В семнадцать девушка смелей и опытней юноши, тем более при такой матери. В Дораке поговаривали, что Лили и Полина не воробьи, а морискиллы, но кто из гостей графа осчастливил жену капитана замка дочерьми, не знал никто. Или все это досужие сплетни и прелестная Альбина хранила верность своему однорукому супругу?
— Лили, позволь еще раз выразить тебе свои соболезнования.
Мне, право, очень жаль.
— Герман всегда был странным, — Лилиан рассеянно оглядела стены и потолок. — Мы были рады, когда он стал священником. Иначе бы он пошел в Академию, и один Леворукий знает, чему бы научился.
— Ты хочешь шадди или вина?
Кто заметил, что нет ничего желанней и трудней перехода с «вы» на «ты»? Иногда перейти с «ты» на «вы» еще трудней и еще желанней. Зря он позволил назвать себя по имени, теперь придется звать чужую пожилую женщину Лили, хотя какая из нее Лили? Такая же, как из него Квентин!
— Вина, ты же помнишь.
Раньше она пила тинту, а дорогие вина терпеть не могла. Считала кислятиной.
— Кардинал Талига не держит у себя тинту.
— Тогда шадди.
Секретарь принес шадди и корзинку с печеньем. Жаль, он не запасся тинтой, с ней было бы легче сначала вспомнить, а потом забыть.
— Квентин, — подруга детства откусила от песочной звездочки и поднесла к темно-красному рту дымящуюся чашку, — Германа так и не нашли?
— Нет, не нашли, хотя искали очень тщательно… Мне очень жаль, но надежды больше нет.
А Лилиан совсем не похожа на убитую горем мать. Похоже, он ошибся, решив, что должен разделить ее беду. Нужно было ответить что-то вежливое и обойтись без встречи, иногда вспоминая пахнущие вишней губы и огоньки в озорных глазах. Когда-то у Лили были большие глаза, а теперь самое заметное — щеки и очень красный рот. Почему к старости глаза становятся меньше, а носы больше?
— Квентин, — как странно она глотает, словно курица. — С чего ты взял, что Герман умер?
С чего? С того, что он исчез вместе с одним из унаров, бросив все, даже свои записи. А потом исчез и последний видевший их в живых свидетель.
— Я понимаю, что ты не хочешь верить в его смерть.
— Не в этом дело, — точно так же она махнула рукой, когда он сказал, что никогда на ней не женится. — Говорю же тебе, он был странным. Мог все бросить и сбежать, не в первый раз.
— Лили, Герман исчез больше года назад. Мои люди перерыли всю округу, нашли только лошадей.
— Ну и что? — Лилиан безмятежно хрустела печеньем. — В этом Лаик, должно быть, прорва тайных выходов. В эсператистских аббатствах так всегда было, иначе как бы монахи с любовницами встречались?
Создатель, Леворукий и все морисские демоны, в этом что-то есть! Герман и впрямь мог найти неизвестный выход, но как тогда быть с лошадьми и словами Арамоны? А никак! Дурак за хорошую взятку мог и лошадей вывести, и наврать с три короба, а когда Германа принялись искать все кому не лень, капитана убили. Как свидетеля. Все замечательно, все сходится, только кому это нужно, не Герману же!
— Хорошо, Лилиан. Ты допускаешь, что твой сын жив. Тогда где он?
Подруга детства пожала плечами.
— Разумеется, в Гальтаре, где ж еще?
2
Они миновали утыканную статуями и вазами короткую аллею, поднялись на террасу, прошли в дом. То ли слуги, то ли охранники приняли у гостей плащи и шляпы и распахнули двери в увешанную гобеленами гостиную. В свете многочисленных свечей сверкал хрусталь, блестел фарфор, туманно мерцало серебро. Фрукты, сласти, вино… Много вина, целое море вина. Кто-то не поскупился. Марсель? У него одно на уме, хотя он неплохой человек… А вино сегодня очень даже к месту, он напьется и забудет умирающую девушку на закопченной палубе, забудет хотя бы до утра…
— Я получила письмо от отца, — устроившаяся между Алвой и Валме София томно улыбнулась. — Представьте, он пишет, что готов приплатить тем, кто меня держит в плену.
— Твой отец, — встряла то ли Ариадна, то ли Латона, — сначала кричит, а потом достает кошелек.
— Твой отец, — встряла то ли Ариадна, то ли Латона, — сначала кричит, а потом достает кошелек.
— И чем громче кричит, тем сильнее раскошеливается, — добавила вторая то ли Латона, то ли Ариадна, поигрывая пояском подруги. — Вот моя матушка никогда не потратит лишнего медяка.
— Поэтому ты и написала своему дяде, — заявила темноглазая толстушка, явно раздосадованная. Когда все рассаживались, она замешкалась, и герцог достался другим.
— Разумеется, — выпятила губку то ли Ариадна, — если дядя купил мне патент корнета, он просто обязан и выкуп за меня заплатить.
— Как жаль, что наше знакомство долго не продлится, — заметил Ворон. — Ваш друг Карло Капрас скоро сдастся, и вам, сударыни, позволят вернуться на родину.
— О, — София лукаво улыбнулась, — я подозреваю, что между Урготом и Бордоном будет война.
— И что с того? — поддержал разговор Валме. Марсель сиял, как новый золотой, — еще бы, привел к своей девице Кэналлийского Ворона. Сам Ворон… Леворукий его знает, вроде тоже доволен, ночь святого Андия все-таки, хотя вряд ли в Талиге ее отмечают, у сухопутчиков свои праздники.
— Мы вернемся лишь для того, чтобы вновь попасть в плен, а в таком случае я, — красотка умудрялась глядеть сразу на Рокэ и Марселя, — предпочитаю остаться под вашим покровительством до конца всех войн.
— Тонкое решение, — заметил Алва. — Вы — мудрый политик, сударыня.
Сударыня хихикнула. Дура! Но красивая. Она была красивой, даже когда скакала по палубе «Пантеры», срывая с себя одежду. Абордажники тогда чуть не попадали… Разрубленный Змей, он когда-нибудь перешагнет тот проклятый день?!
— Поднимаю первый бокал за дам, — объявил Валме.
— Данной мне славным городом Фельпом властью объявляю каждый произнесенный в эту ночь тост первым, — добавил Рокэ, откровенно разглядывая липнущих к нему бордонок. Ворон знает, за чем пришел, и, ко всеобщему удовольствию, получит свое, а вот за каким змеем здесь оказался он сам?! Знал ведь, что Валме днюет и ночует на вилле, где разместили пленниц. Знал — и все равно потащился с талигойцами, вот теперь и имеет. Только ночи в обществе подруг Поликсены ему для полного счастья не хватало. Глупые, расфуфыренные кошки!
