Светлые стены, шестнадцать башенок, разлапистый каштан у моста, каштан, на котором он так часто сидел в детстве… Эпинэ! Лэйе Астрапэ, как?!
Робер опустил глаза и увидел измученного Дракко. Полумориск с трудом держался на ногах, у него не было сил даже застонать. Будь все бредом и сном, пусть даже предсмертным, но издеваться над лошадью он не станет. Робер соскочил на землю и принялся торопливо обтирать взмокшего жеребца сухой травой, а перед глазами все еще мчались Осенние Всадники.
Дракко благодарно фыркнул, Робер обнял коня, вдыхая запах увядающей гербы [73]. Дальше он поведет Дракко в поводу. Пока они дойдут до ворот, конь остынет, его можно будет напоить… Напоить коня и поднять на башне флаг. Наследник Повелителей Молний вернулся домой. Или умер, а за коваными воротами его ждут то ли Рассветные Сады, то ли закатное пламя. Дом… Он ведь может быть и адом, и раем…
Глава 8
Сакаци. Эпинэ
«Le Deux des Deniers & La Dame des Coupes & Le Cinq des Coupes» [74]
1
Заявись он в родимый замок ночью, решил бы, что его приняли за выходца.
Во всяком случае, физиономия у старика Роже была именно такая.
— Роже, — Робер постарался не обращать внимания на побледневшее лицо, — не узнаешь?
— Сударь! — выдохнул бедняга. — Живой!
— Пока, — уточнил Иноходец. — Возьми Дракко.
— Хорош, — старик расплылся в восхищенной улыбке.
— Не то слово. Я успел?
— Сударь? — Роже выпучил и без того рачьи глаза еще больше.
— Как дед?
— Ой, — брови Роже подскочили до середины лба, — да ведь его почитай два месяца, как схоронили.
Два месяца? Сколько же шло письмо?! И когда б он добрался, если б не Золотая Ночь?
— Мать здорова?
— Маркиза-то? Как всегда… Сердце у нее слабое, а так ничего… С покойным герцогом они, уж вы простите, не ладили.
Раньше мать с дедом не ссорилась, она вообще ни с кем не ссорилась.
— Сударь, — Роже выглядел смущенным, — просим прощения, вас видали? Ну, когда вы в замок заезжали…
— Я сквозь стены ходить не обучен.
— Да я про Маранов этих, чтоб им лопнуть! Лучше б ехали вы, а? Я Демона заседлаю, ваш-то с ног валится. Этьен вас в надежное место проводит, а то как бы беды не было.
— Надоело мне бегать, — махнул рукой Робер.
Роже хотел возразить, но Робер быстро спросил о Демоне. Просто так, чтоб перебить разговор. Конь Мишеля, если жив, седьмой год таскает какого-нибудь «навозника», но в Эпинэ всегда были жеребец по кличке Демон и кобыла, которую звали Молния.
— Где, говорите? — переспросил старый плут. — Да вон он!
Робер ожидал увидеть какого-нибудь двухлетку, но Демон оказался тем самым! У Робера подкосились ноги, когда к нему потянулся игреневый красавец, вбирая ноздрями позабытый запах.
— Он молодец, — Роже с гордостью потрепал жеребца по холке. — А уж сынок у него — закачаешься!
Демон коротко заржал, изогнул шею колесом, и время повернуло назад. Сейчас скрипнет дверь, вбежит Мишель, засмеется, сунет коню лакомство…
— Как его нашли? — выдавил из себя Робер.
— Сынок барышни Арлетты привел. Тот, который генералом опосля стал. Он и коней привел, и шпаги привез… Ворон приказал. Он, хоть и тварь закатная, обычай понимает, не то что эти!
«Этими» могли быть только дядюшка Альбин с тетушкой Амалией, ну и пошли они к кошкам! Значит, Ворон вернул оружие погибших не только Окделлам. Хогберд углядел бы в этом издевательство, но Роберу так не казалось. Иноходец вспомнил адуанскую палатку, синие прищуренные глаза, серебряную фляжку в длинных пальцах. «Если кто-то воображает себя барсом, а других — скотиной, рано или поздно он нарвется на охотника…» Дед вообразил и нарвался, погубив и сыновей, и внуков. Восстание было несусветной глупостью, теперь это ясно даже Клементу, верней, было бы ясно, не останься его крысейшество в Алатских горах…
— Робер, какая радость! — тетушка Амалия в ядовито-розовом плаще стояла у денника Дракко и улыбалась во всю пасть, но радости в глазах у нее было не больше, чем у Матильды при виде Хогберда. — Мы так давно, так давно не виделись.
— Вы рано встали, тетя, — Робер отступил за спину Роже, дабы избежать родственного поцелуя. Надо же, а он забыл, как ненавидит Амалию. Стерва. Стерва, тля и зуда. Заела Альбина до полного отупения.
— Ты похудел, — сообщила тетка, — и очень, очень повзрослел. Создатель, у тебя седина. Откуда?
Седая прядка надо лбом осталась Роберу в память о суде Бакры, но говорить Амалии правду Иноходец не собирался. Та, впрочем, уже вовсю разглядывала Дракко.
Та, впрочем, уже вовсю разглядывала Дракко.
— Какая чудесная лошадь. Это линарец?
— Мориск.
Полумориск, но Колиньяры в лошадях понимают как бакраны в арфах.
— Понимаю…
И про «понимаю» он тоже забыл. Рыцарский кодекс запрещает убивать женщин. Неужели, когда его принимали, в мире не было амалий? Жаль, Клемент далеко, самое бы время его выпустить.
— Какое странное клеймо, — палец с рубиновым кольцом ткнулся в плечо Дракко. Конь, хоть и был измотан до предела, мотнул головой и клацнул зубами. Умница! Но на золотистой шерсти и впрямь выделялся какой-то знак. Еще вчера его не было. Робер пригляделся и едва не грохнулся на пол. Во имя Астрапа, молния! Такая же, как на оставшемся у истинников браслете.
— Ничего особенного, — Эпинэ старательно пожал плечами, — личное клеймо торговца.
— Понимаю… Но тебе надо отдохнуть, переодеться… Я прикажу приготовить твои комнаты.
Вообще-то герцогу Эпинэ надлежит жить в Южной Башне, но забираться в апартаменты деда…
— Благодарю.
Противное словечко, но говорить с Амалией по-человечески он не может. Бедная мать, семь лет смотреть на эту рожу! Робер потрепал Дракко по клейменному плечу. Тавро выглядело старым, еще одна небывальщина.
— Я пойду к матери.
— Понимаю…
Понимаешь? Да что ты, увези тебя пегая кобыла, можешь понимать?! Семь лет назад у матери были муж и четверо сыновей. Вернулся один… Вернулся и не знает, что говорить. Лэйе Астрапэ, он вообще ничего не знает!
2
Замок дрых. Еще бы, столько вылакали! Другое дело, что начали за здравие, кончили за упокой. Матильда с тоской глянула в сереющее окошко. Голова была тяжелая, но спать не хотелось. Принцесса с грехом пополам поднялась и воровато глянула в сторону зеркала. Нет уж, в ее годы да после эдакой ночки на себя лучше не смотреть! Матильда медленно оделась, на ощупь пригладила волосы, хватила предусмотрительно припасенной касеры, спустилась во двор.
Вицу с Балажем давно унесли, у башни Матяша догорал последний костер, валялись пустые бочонки, перевернутые котлы, разбитые кружки, а на помосте для музыкантов вертела головой сорока, за которой наблюдала кухонная кошка. Сорок Матильда терпеть не могла — сплетницы, воровки и вообще бабы! Принцесса оглянулась по сторонам в поисках палки или камня, приметила откатившуюся в сторону кружку-шутиху, бросила в огонь, отошла. Кружка лопнула, выплюнув сноп оранжевых искр, сорока, издав возмущенный стрекот, убралась, кошка с укоризной глянула на испортившую охоту дуру и шмыгнула в подвал. Двор залила вязкая тошнотворная тишина. Вот и повеселились, твою кавалерию!
Делать было совершенно нечего, самым умным казалось вернуться в спальню, хватить пару бокалов и уснуть, но Матильда побрела к хозяйственным дворам, где шевелились наиболее ретивые слуги. На душе было тошно. То ли от вчерашнего, то ли от того, что Робер уехал и один Леворукий знает, вернется ли. Что он там говорил про Альдо и про своих приятелей? Чтоб они его ждали? Внучек приедет, она из него вытрясет, куда это он наладился…
