Виконт вздохнул и отдал себя на растерзание четверым слугам. Больше он исчезновению Алвы не удивлялся — наверняка Ворон узнал, что ему предстоит надеть, и спасся бегством. Марсель герцога не осуждал: показаться в таком виде было еще тем удовольствием, а ведь нужно еще и танцевать! Правда, от главных героев мистерий не требовали особого мастерства, но ударять в грязь лицом не хотелось.
Одевание заняло чуть ли не полтора часа. Наконец потрясенный собственным видом виконт прилип к зеркалу и столкнулся с очень грустным взглядом. Марсель обернулся — за ним стояла Елена в длинной розовой тунике. Русые волосы принцессы скрылись под высоким черным париком, в ушах покачивались длинные «гальтарские» серьги, обнаженные руки украшали браслеты. Наряд девушке шел, но она все равно казалась несчастной. В первую очередь потому, что пыталась улыбаться.
— Господин Валме, — дочь Фомы старалась говорить небрежно, — благодарю вас за помощь.
— Пустое, ваше высочество, — Марсель очень надеялся, что его голос звучит твердо, — я счастлив оказать вам услугу.
— Вы знаете роль?
— В общих чертах.
— Она нетрудная. В первом акте у нас ланнуэ и вуэлверин [95]. Перед выходом вам дадут охапку лилий, вы, — она запнулась, — вы бросите их к моим ногам, я подниму цветы и снова уроню, а вы мне поможете их собрать. Потом я кладу лилии к подножию статуи, и мы танцуем обычный ланнуэ. Затем мы садимся на скамью, смотрим, как пляшут пастухи, я подаю вам знак, мы выходим еще раз — и конец первого акта.
— Действительно, нетрудно, — согласился Марсель, — хотя должен признаться, это моя первая мистерия.
— Я понимаю, — Елена героически улыбнулась, — в Талиге это не принято.
— Увы, ваше высочество. Но я постараюсь не подвести.
— Вы… — Елена запнулась, — если можно никому не говорите, что…
— Конечно, — какой Ворон все-таки мерзавец, у нее даже зубы несчастные, — я до последнего не верил своему счастью и поэтому держал наш договор в тайне…
— Нет, — обведенные черной краской глаза Елены казались огромными, не меньше, чем у Софии, — это я не верила своему счастью и все держала в тайне. Простите, мне пора… Я выхожу раньше, за вами придут… Не забудьте про лилии.
— Разумеется, ваше высочество, — заверил Марсель, но Елена уже исчезла. Виконт хотел было сесть, но не решился помять чудовищный наряд и встал столбом посреди раздевальни. Надо ж додуматься выбрать «Элкимену»! Черный Гость… Нечего сказать, похож!.. Как павлин на ястреба.
— Виконт, у меня нет слов… Скажите, это — и в самом деле костюм Черного Гостя?
— Во имя Леворукого… Рокэ! Куда вы исчезли?
— Исчез? — Алва бережно водрузил на стол нечто завернутое в белый шелк. — Напротив, я появился.
— Что это?
— Я не имею обыкновения осыпать дам поддельными цветами, — доверительно шепнул Алва, снимая материю.
Леворукий и все кошки его! Лилии! Лилии в конце осени…
— Откуда?! Как вам удалось?
— Гоганы как-то умеют договариваться с цветами, — пожал плечами Алва, — и они по-прежнему корыстны — не лилии, гоганы. Фома еще жив?
— Да. О том, что все пошло не так, знают только Шантэри и Елена.
— Тогда она тем более заслужила цветы. Кстати, примите мою благодарность. Вы второй раз кряду соглашаетесь меня заменить.
— А вы мне не даете, — засмеялся Валме, — хотя, не скрою, ваше исчезновение в Нохе меня огорчало несколько больше. Закатные твари, вы же еще не одеты?!
— Виконт, — в голосе Алвы послышалось страдание, — неужели вы полагаете, что я облачусь в этот, гм, туалет… Глядя на него, понимаешь, что родина мистерий — Паона. Вам бы тоже не помешало вернуться в свое обычное состояние, если вы, разумеется, не желаете вкусить любви по-имперски… Этот костюм располагает…
— Рокэ!
— Тсс, начинают!..
Невидимый оркестр заиграл что-то веселое и быстрое. Марсель с наслаждением стянул с головы шлем и парик и занялся сандалиями. И как только древние в них ходили?! К счастью, выпутаться из проклятого костюма оказалось куда проще, чем в него влезть. Валме с наслажденьем воссоединился со своими штанами и камзолом и едва не упал при виде стоящего посреди раздевальни Черного Гостя. Словно сошедший с древних фресок эорий в короткой тунике и отнюдь не выглядевших глупо сандалиях рассеянно застегивал пояс со странного вида мечом.
— Закатные твари, — ахнул Валме, — нельзя же так…
— Можно, — Алва покончил с вороненой пряжкой и поднес к лицу лилию.
— Запомните, виконт, отвратительней поддельных цветов может быть лишь поддельное оружие.
— Сударь, вам пора, — ворвавшийся танцмейстер узрел черную фигуру и прилип к полу.
— Если пора, идемте, — Алва и не подумал повысить голос, но несчастный балерун сделал какое-то дикое па и выскочил в коридор. Рокэ подхватил свои лилии и вышел следом, в рукояти меча зло блеснул лиловый камень. Ошалевший Валме огляделся в поисках выпивки, не нашел, ухватил сунувшего в комнату нос слугу и потребовал провести его в ложу Шантэри. Дядюшка неодобрительно покосился, но промолчал. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы выражать свое возмущение во время действа, и слишком счастлив появлению Ворона. Марсель тихонько опустился на скамью и глянул в залитый золотистым светом зал — в Священной Роще готовились к празднику…
2
Можно подумать, если не спать три ночи кряду, что-то изменится. Манрики расточатся серным дымом, Сэ превратится в бурную реку и унесет королевскую армию, из Рассветных Врат выйдет Создатель и отделит правых от виноватых…
Робер поднялся, разминая затекшую спину, несколько раз прошелся из угла в угол, в тысячный раз постоял у портрета маршала Рене, потом у окна. Сел за стол, нарисовал на листе бумаги барса. Барс вышел грустным, чтобы не сказать жалким. Робер добавил несколько пятен, стало еще хуже. В приемной раздался какой-то шум, Эпинэ торопливо накрыл рисунок картой — и вовремя.
— Монсеньор, — лицо Леона Дюварри было в красных пятнах, глаза горели, — член ратуши Шакрэ… С ультиматумом.
— Ублюдки не осмелились прислать парламентера, — пояснил вошедший следом Карваль. В отличие от теньента, капитан был бледен. — Они отправили пленника, оставив в заложниках его семью.
Пленник!.. В центре собственной страны.
— Давайте его сюда.
— Монсеньор! — возгласил Дюварри. — Мэтр Орас Гукэ.
Мэтр Гукэ был толстым, круглолицым и насмерть перепуганным. Казалось, он даже пах страхом. Робер повернулся к приплясывавшему от нетерпения порученцу.
— Дайте ему касеры.
Гукэ выпил, вряд ли соображая, что именно пьет. Бледное полное лицо походило на невыдержанный сыр.
— Рассказывайте.
Толстяк открыл рот, снова закрыл и вдруг плюхнулся на колени. Робера передернуло от брезгливой жалости.
— Встаньте!
Стоящий на коленях человек затряс головой, словно глиняный болванчик.
— Мэтр Гукэ, — Эпинэ старался говорить так, как говорил с загнанными или перепуганными лошадьми, — что случилось? Я вас слушаю.
— Письмо, — забормотал тот, — вам… Вам письмо… Я привез… Иначе повесят Клару… И детей… У нас шестеро, — глаза Гукэ стали белыми, — шестеро. Вы слышите?! Их повесят, если вы не одумаетесь! Мою семью повесят! Из-за вас! Вы должны сдаться!..
— Как ты смеешь! — рявкнул Никола. — Трус!
— Замолчите, капитан! — прикрикнул Робер. — Давайте письмо и уходите.
— Вы! Вы не можете!.. Вы должны!
