Убийца поравнялся с отцом и медленно осенил его Знаком, капля крови упала на щеку маркиза Эр-При, словно чудовищная красная слеза. Затем настал черед Дени, Арсена, Магдалы, Сержа и наконец Мишеля. Незнакомец повернулся к стоящему за стеной Роберу, осенил Знаком и его, грузно опустился на умирающие цветы, лег на спину, скрестив руки на груди.
Затем настал черед Дени, Арсена, Магдалы, Сержа и наконец Мишеля. Незнакомец повернулся к стоящему за стеной Роберу, осенил Знаком и его, грузно опустился на умирающие цветы, лег на спину, скрестив руки на груди.
Кровь толчками вытекала из раны, исчезая в гвоздиках, а убийца улыбался, и только из глаз его постепенно исчезала синева. Кровь перестала течь, и Робер в ужасе вцепился руками в жесткие побеги — перед ним лежал дед. Мертвый…
— Так было надо, — равнодушно произнес кто-то сзади.
Робер оглянулся. Незнакомец в пыльном плаще вновь стоял за его спиной. Эпинэ закричал, бросился бежать и не сразу понял, что это не он бежит, а его несет, как осенний ветер несет осенние листья, а он не может остановиться…
— Так было надо!
— Кукушонок!
— Древней кровью вечер ал, молния!..
Удар грома, бешеный шум дождя, скрип открывшейся двери. Он опять забыл ее запереть… Во имя Астрапа, Мэллит!
6
Как же он орал, если она услышала. Мало того что орал, еще и двери не запер, хотя в Сакаци редко запираются. В замках и дворцах алатских господарей это не принято.
— Ты видел сон, — тихо сказала Мэллит, — плохой сон. Страшный!
На гоганни была длинная рубашка белого шелка, в руке она держала свечу, золотые огоньки плясали на волнистых прядках, отражались в печальных глазах. Она была прекрасна, еще прекраснее, чем несколько часов назад, когда они качались на качелях.
— Что тебе снилось? — повторила Мэллит.
— Я уже забыл. — Она была рядом, и на ней была только рубашка. Робер видел тонкую спину, ключицы, просвечивающие сквозь тонкий шелк соски. Это было невыносимо.
— Ты видел что-то плохое? — Золотые глаза, тени от ресниц на нежной щеке…
— Я люблю тебя… Давно. С той ночи, самой первой…
Вот и все! Он попался, не выдержал, хотя тысячу раз клялся не говорить ни слова. Это все из-за кошмара! И еще из-за белого шелка, где только Матильда такой откопала, но Мэллит в нем невозможно, невероятно хороша.
Длинные ресницы дрогнули, ему показалось или в уголках глаз блеснули слезы? Какой он мерзавец! У девочки все погибли, а он сорвался. Теперь у Мэллит не останется никого, кому бы она верила.
— Прости меня.
— Ты не виноват, — гоганни вздохнула, — и ты любишь не меня… Тебе только так кажется.
Можно отступить, соврать, списать на сон, но он не может, не может, и все, есть же предел у всякой силы.
— Нет, я люблю тебя. И всегда буду любить, но это ничего не значит… Все останется как было, я никогда больше…
— Почему? — Голосок звучал обреченно и тихо. — Разве можно удержать в горсти воду? Разве можно удержать в сердце любовь? Она должна летать.
— Ты ее не держишь, — этого еще не хватало, говорить сейчас об Альдо. Но он будет говорить об Альдо и о любви Мэллит, потому что иначе сотворит непоправимое. Во имя Астрапа, неужели она не понимает, что с ним творится?! Хотя откуда? Она не Матильда и не Лауренсия, она ничего не знает о скотах, которых называют мужчинами. — Тебе лучше уйти.
— Но я не хочу, — гоганни робко улыбнулась, но глаза остались грустными, — и ты не хочешь, чтобы я ушла.
— Не хочу. — Добраться до кинжала и садануть по руке. Боль отгонит желание… Другого выхода нет, но тогда придется встать. За какими кошками он разделся, а теперь ничего не поделать. — Не хочу, но уходи. Потому что…
— Потому что ты меня хочешь? — она произнесла эти слова старательно, словно заученный урок. — Возьми.
— Ты с ума сошла!
— Так будет лучше.
Так должно быть, и пусть так и будет!
Это Альдо! Проклятый осел сказал или сделал что-то непоправимое. Неужели он ей отказал? Наверняка… Каким бы болваном сюзерен ни был, он не будет ломать жизнь влюбленной девочки, он найдет разумную вдову, чтоб она околела. Или дело в Вице? Мэллит все узнала. От кого? От слуг или видела сама?
— Мэллит, мы не имеем права.
— Мы имеем право на все, — она больше не пыталась улыбаться, пухлые губы дрожали, но в глазах была решимость. Робер в каком-то оцепенении смотрел, как девушка ставит на стол свечу, развязывает стягивающие рубашку ленты… Белый шелк соструился вниз, упал к ногам гоганни, застыл лужицей лунного света. Мэллит вздрогнула, словно ей было холодно, и высоко вздернула подбородок.
— Ты говоришь, что я красивая? Тогда смотри.
Точно Альдо! Только мужчина мог так обидеть женщину, что она пришла ночью к другому, ненужному, нелюбимому.
— Ты знала, что я тебя люблю?
— Я все знаю. — Девушка, не опуская головы, подошла к кровати. — Ты меня видишь. Такой, какой хочешь. А я хочу видеть тебя.
— Мэллит…
— Молчи, — она опустилась на корточки, глядя снизу вверх. Если б она его любила, он бы умер от счастья… Но она пришла, потому что ей было больно, потому что ее любовь разбилась и она хочет заполнить пустоту хоть чем-то. Отвести ее к себе? Разбудить Матильду?.. Закатные твари, он должен сжать зубы, подняться, пойти к принцессе и сказать ей правду. Если та еще не догадалась!
— Робер, — в золотых глазах плясали огоньки свечей, а сзади темнело окно в лето с его падающими звездами, зреющим виноградом и запахом полыни. — Робер… Не отсылай меня… Пожалуйста.
— Во имя Астрапа!
Он так долго мечтал подхватить ее на руки, поднять, закружить, так долго представлял это, что, когда все случилось на самом деле, сон смешался с явью. Мэллит что-то шептала на своем языке, ее волосы были мягкими, как шерстка котенка, она боялась, но рвалась навстречу неведомому. Они были созданы друг для друга, созданы в незапамятные времена, когда не было ни черных закатных башен, ни разрушенных ныне городов, а по золотым степям бродили дикие кони, свободные, как ветер, и быстрые, как молния.
— Робер!
Зеленое платье на полу, зеленое, а не белое! Изумрудные глаза, длинные, очень светлые волосы, розовые губы… Лауренсия? Во имя Астрапа, как она здесь оказалась? Где Мэллит? Где он сам?!
— Не следует спать, когда собирается гроза, а луна на ущербе, — женщина улыбнулась и покачала головой, — а то заблудишься.
— Ты…
— Я, — кивнула Лауренсия.
— Ты осталась в Агарисе, я знаю это.
Красавица улыбнулась, небрежным жестом отведя со лба волосы.
— Ты был счастлив этой ночью, не правда ли?
Был ли он счастлив? Бывают ли счастливы свихнувшиеся? Видимо, да.
— Был.
— Я тоже так думаю, — Лауренсия потянулась, — и сейчас будешь счастлив снова.
— Ты осталась в Агарисе.
— Да, но какое это имеет значение?
Она была права, это не имело никакого значения. Для сна, становящегося привычным…
Глава 4
Оллария
«La Dame des B?tons & Le Un des Deniers & Le Huite des Deniers» [42]
1
Утопающее в пышной зелени аббатство, над которым кружили голубиные стаи, казалось мирным и довольным, как выползшая на позднее солнышко старуха. Денек выдался чудесным, его портила только Катарина Ариго, решившая в день святого Ги навестить место гибели братцев и помолиться за них в одной из Нохских каплиц.
Разумеется, в уединении — чего-чего, а уединяться Катарина прямо-таки обожала.
За ее величеством закрылась покрытая резными фигурками дверца, а наученная долгим опытом свита разбрелась по испятнанной светом и тенью площадке. Луиза Арамона, благо ее подопечных в обитель не взяли, отошла к самому краю и присела на каменную скамью, радуясь передышке. В Нохе вдова капитана Лаик была лишь однажды. На треклятом диспуте, после которого рехнувшийся епископ затеял погромы. Полугода не прошло, а кажется — вечность. Теперь госпожа Арамона — дуэнья при знатной девице и придворная дама, словно и не она в Октавианскую ночь прощалась с жизнью… Вот так и бывает: начинается с беды, кончается радостью, начинается с радости, кончается какой-нибудь дрянью.
