…Она была именно такой, как он запомнил: маленькой, хрупкой, похожей на олененка. Темная спутанная грива, мокрая от морской воды, сбилась на сторону, личико было снеговым, крылья носа посинели, а ноги… Ноги у девушки были лишь до середины бедер, а дальше… Дальше шла кровавая каша, в которой смешались осколки костей, разодранные мышцы, обрывки черной с золотом ткани. Уцелевшие сапожки казались кукольными, да и вся она напоминала сломанную куклу, и, самое чудовищное, девушка была жива и в сознании. Она смотрела огромными темными глазами, словно пытаясь кого-то найти, на тоненькой шее лихорадочно билась голубая жилка…
— Закатные твари, — прохрипел Джильди, хватая Уго, — как же это?
Дурацкий вопрос, дурацкий, подлый, чудовищный мир, но промокший до нитки боцман понял капитана по-своему.
— За борт свалилась, — проревел Варотти бычьим шепотом, — прямо промеж весел… Не жилица…
Не жилица, он прав. Не жилица, не жилица, не жилица…
Девушка попыталась поднять голову, полные слез глаза по-прежнему кого-то искали. Луиджи сам не понял, как оказался на коленях возле раненой, сжимая в руках холодные пальцы. Побелевшие губы шевельнулись: девушка что- то силилась сказать, но он не понимал. Слишком тихо.
— Адмирал, — вновь прошептала девушка, — мой адмирал… Я должна…
Адмирал Пасадакис погиб в самом начале сражения. Она не знала? Или это бред?
— Адмирал, — огромные глаза умоляли, — мой адмирал.
— Адмирал Пасадакис? — не очень уверенно переспросил Луиджи.
— Нет… нет… мой адмирал… Гастаки…
Создатель, эта сумасшедшая каракатица?! Луиджи поднял голову:
— Приведите эту… Эту капитана!
— Вы… — теперь она смотрела на него с ужасом и отвращением. — Вы из Фельпа… Это все вы…
— Мы защищаем свой дом.
Зачем он это сказал?! Она же умирает…
Раздались шаги: Уго привел коровищу, за которой маячила какая-то крыса, но девушка смотрела только на Зою.
— Мой адмирал, — твердо произнесла она, — мой адмирал, теньент Лагидис счастлива служить…
Черные звезды погасли, в уголке губ показалась кровь, очень темная…
Коровища тупо топталась по палубе, ее морда была зеленой. Закатные твари, ну почему за борт свалилась та, а не эта?!
— Твою …! — прошипела вторая. — Чего молчишь?!
Зоя судорожно сглотнула и пробормотала:
— Лежи смирно, ты поправишься… Обя…
Ее стошнило прямо на палубу, но раненая этого уже не слышала, она вообще ничего не слышала. Сколько она проживет? Час? Два? Будь она с «Акулы», будь она мужчиной, он бы знал, что делать. Джильди сжал невесомое запястье, девушка все еще жила…
— Капитан, позвольте.
Сантарино, откуда? Ах да, он же шел на «Девятке». Луиджи поднялся, уступая место лекарю. Сантарино ничего не сделает, никто ничего не сделает, разве что Создатель, но он далеко и не слышит.
— Как ее зовут? — спросил Луиджи, не узнавая собственного голоса.
— Поликсена, — живо откликнулась пришедшая с дожихой баба и добавила: — Это Зоя ее за борт выкинула.
— Как ее зовут? — спросил Луиджи, не узнавая собственного голоса.
— Поликсена, — живо откликнулась пришедшая с дожихой баба и добавила: — Это Зоя ее за борт выкинула.
— Что?!
— То, — буркнула «крыса», — испугалась этой вашей твари, отскочила и наподдала задницей… Там фальшборт, как на грех, проломился. Много ль такой козявке надо…
Зоя все еще блевала. Убить? Вот прямо сейчас и убить? Зачем? Она свое дело сделала, она и нелепая случайность, погубившая лучшую в мире девушку. Поликсена… Она была рядом с весны, а он нашел ее сейчас, когда все пропало!
Мелькнула малиновая искра. Паукан! Все вышло из-за паукана и из-за дуры-дожихи. Если б не затея с киркореллами, Поликсена была бы жива. Может быть…
Если б не затея с киркореллами, «Морская пантера» до сих пор бы плевалась огнем. Он бы при абордаже положил половину своих людей, а может, и сам бы лег… Но они живы, а Фельпу больше ничего не грозит. Такой замечательный план. Такая великая победа, такие незначительные потери…
— Безнадежно, — бормотнул лекарь. — Если не трогать, умрет через час, если трогать — к вечеру. И потом…
И потом, жить без ног хуже, чем вовсе не жить.
Луиджи Джильди посмотрел на запрокинутую головку, словно вылепленную из лучшего агарийского алебастра. Ничего не изменишь и ничего не исправишь.
— Капитан!.. — это Варотти.
— Что?
— Может, того… Священника?
Священник на берегу, а до берега несколько часов ада. Нет, лучше сейчас. Поликсене не в чем исповедоваться, нет у нее грехов и быть не может. И ходатаи ей тоже не нужны.
— Капитан, подойдите.
Луиджи наклонился над лежащей. Создатель Милосердный, она опять в сознании!
— Сударь… я… должна… знать… кому отдаю… шпагу…
— Луиджи… Капитан Джильди к вашим услугам.
— Меня… мне… я хочу остаться с… моим адмиралом…
Во имя Леворукого, зачем?! Зачем этой девочке погубившая ее корова?!
— Конечно, но не сейчас.
— Я… — она заволновалась. — Что со мной? Я ранена? Сильно?
— Не очень, — твердо произнес подоспевший врач. — Лучше рана в ногу, чем в живот или в голову.
— Я буду терпеть, — пообещала Поликсена, — делайте, что нужно… Я должна вернуться… К адмиралу Гастаки…
— Сударь, — Сантарино вновь был собран и деловит, — должен ли я?
Должен ли он укоротить агонию? Если бы речь шла об абордажнике, лекарь бы не спрашивал, но девушка — это совсем другое.
— Делайте, что нужно, Сантарино.
Создатель, это же ее слова! Врач кивнул. Он знал свое дело, он уже отправлял в Рассвет десятки безнадежных… Одно движение — и все! Они ничего не поняли… Поликсена тоже не поймет!
Лекарь умелым движением приподнял голову девушки, темные ресницы дрогнули, из-под них выкатилась слезинка. Одна-единственная. Луиджи сжал кулаки. Зачем он смотрит? Зачем он вообще здесь? «Пантера» захвачена, но в других местах еще дерутся. Оставить три десятка мушкетеров — и на «Акулу»!
Короткий, оборвавшийся всхлип, клубы серого дыма, низкие облака…
«Открой, Создателю, Рассветные врата идущей к Тебе…»
— Кончено, — прохрипел боцман, — Леворукий побери это… Эту…
Невдалеке палили пушки, «Морскую пантеру» слегка качало, но эти волны подняли не ветра, а люди, люди, заявившиеся сюда убивать.
— Ну, — Луиджи обвел абордажников тяжелым взглядом, — чего ждем? Уго, распоряжайся, остальные — за мной.
Игра еще не кончена.
Капитан Джильди развернулся и пошел к правому борту, перед глазами все плыло и качалось. Проклятый дым! Луиджи уже схватился за канат, когда услышал бормотанье Сантарино:
— Я б четвертовал тех, кто позволяет женщинам хвататься за оружие…
5
Марсель приноровился к суматохе, довольно успешно отбивая удары сабель и тесаков. По крайней мере ему удавалось сохранить свою шкуру, а это в сделавшейся всеобщей свалке было непросто. Никаких шеренг давно не существовало. Все перепуталось, то свои оказывались впереди, а чужие сзади, то наоборот. Самым трудным в этой закатной похлебке было отличать своих от чужих, но Марсель пытался.
Иногда среди дерущихся мелькали сверкающие доспехи Муцио или черная косынка Алвы. Потом вожаков затягивало дымом и закрывали чужие тела. Казалось, что оба погибли, но поднявшийся слабенький ветер разгонял хмарь, фельпцы и бордоны расступались, и адмирал и маршал появлялись вновь, живые и невредимые.
Потом Муцио исчез, но Рокэ продолжал орудовать своими саблями. Вокруг Ворона постепенно образовывалось пустое пространство, желающих попасться ему под руку становилось все меньше. Зато выстрелы звучали беспрестанно, рядом с Алвой падали свои и чужие, но сам он казался заговоренным. Впрочем, угодить в ярмарочную вертушку — и то было проще: кэналлиец ни секунды не оставался в одном и том же положении.
