— Благодарю монсеньора, — засмущался капрал, — я завтракал в Шарли.
— Сейчас пора обедать. Капитан, распорядитесь… И разошлите курьеров. Завтра в полдень — Большой Совет.
Нозер и Карваль ушли, и Робер о них тут же забыл. Главное сказано: передышки не будет, Оллария решила покончить с восстанием до зимы. Иноходец пару раз обошел кабинет, затем встал у окна и распечатал донесение, очень толковое, как и все письма Гаржиака. Теперь заяц точно знает, какой масти вставшая на его след гончая.
«На подавление восстания, — писал барон Констанс, — брошено четырнадцать пехотных полков и шесть кавалерийских. Еще пять полков оставлены в резерве в Марипоз. Есть и пушки — десяток крупных осадных орудий и полторы дюжины мелких.
Королевская армия движется быстро и, если ничего не изменится, через два дня будет у Шакрэ. Я более чем когда-либо убежден в необходимости отступления в Мон-Нуар и Надор и требую созыва Большого Совета…»
Гаржиак видит дальше других, еще не осознавших, во что они ввязались. Робер тоже не понимал, пока не оказался разменной картой в игре, где одни делают ставки, а другие умирают. Играли гоганы, умирали талигойцы, кагеты, бириссцы, а Лис, эсператисты, Гайифа подбрасывали дров в чужой костер, чтобы сварить собственное варево…
Иноходец поднял глаза, зная, что столкнется взглядом с дедом. Анри-Гийом в шлеме, кирасе и алом плаще грозил усомнившемуся внуку клинком, а напротив, на фоне Торских гор, улыбался маршал Рене. Странно, что дед сохранил именно этот портрет — кто-кто, а повесивший Пеллота Рене никогда не пошел бы за Алисой.
Робер Эпинэ отвернулся от предков и уставился на карту, пытаясь сосредоточиться. Дед готовил бунт. Обреченный, глупый, старческий. Потом умер кардинал, заявился наследник, и понеслось… Череда случайностей и совпадений, история знала и не такое. Если ты слышишь мяуканье, это еще не значит, что рядом Леворукий… И не значит, что его здесь нет.
Иноходец намалевал на и без того испакощенной карте несколько стрел и с отвращением отбросил грифель. Закатные твари, ну почему в голову то и дело лезет Лис?! С того мгновения, как Робер увидел превращенный в виселицу каштан, он, как ни старался, не мог отделаться от мыслей о покойном казаре.
Закатные твари, ну почему в голову то и дело лезет Лис?! С того мгновения, как Робер увидел превращенный в виселицу каштан, он, как ни старался, не мог отделаться от мыслей о покойном казаре. Адгемар стоял и смотрел, как убивают казаронов, не давая Луллаку вмешиваться. Он играл свою игру и выиграл бы, окажись его противником другой. Казар стал бы королем, казаронов похоронили, а во всем обвинили бы Талиг… У Саграннской войны было несколько шкур, а здесь похоже, до боли похоже.
— При чем здесь Лис? — кажется, он спросил это вслух, но у кого? Не у деда же. И не у Рене Эпинэ. Робер вновь уткнулся в карту, пытаясь сосредоточиться. Данар, Марипоз, Каррона, Эр-Гри, Эр-Эпинэ, Гайярэ, Сэ, Шарли… Стоп!.. Эр-Эпинэ, Гайярэ, Сэ, Шарли. Вот оно!
Иноходец рывком распахнул дверь.
— Где гонец Гаржиака? — почему до него дошло только сейчас?!
— Монсеньор, — Никола казался удивленным, — он же все рассказал.
— Есть одна вещь, которую нужно уточнить!
— Хорошо.
…От капрала пахло луковой похлебкой и молодым вином, и он ничего не знал, то есть не знал, что знает.
— Почему ты завтракал в Шарли?
Глаза вояки стали круглыми, он явно ни кошки не понимал.
— Ты должен был ехать через Шакрэ. Шарли в стороне.
— Так я ж письмо завозил. Господин капитан приказали сначала в Шарли. Да мне не трудно. Подумаешь, четыре хорны!
— Что за капитан?
— Дейгарт который. Он за Данар ходил, на этих… смотреть. — Капралу явно захотелось выругаться, но он сдержался.
— Кому письмо, помнишь?
— Еще б не помнить. Марион Нику, златошвейке в замке Шарли, в собственные руки. Невеста она ему, господину капитану то есть.
Невеста… Будь у него невеста, разве он не писал бы? Если б ее звали Мэллит, еще как бы писал! Каждый день по четыре раза, а перед битвой — восемь. Пусть Марион Нику дождется своего Дейгарта. Смелый он человек, если ходит за Данар и женится накануне войны, а вот ты — дурак, даром что герцог. Ожегся на Адгемаре, теперь ищешь подлость во всех.
— Что-то не так? — глаза капрала были несчастными, словно у потерявшейся собаки. — Я, почитай, и не задержался. Всю ночь гнал.
— Ты все сделал правильно, — заверил Робер, — война только подгоняет любовь. И что, у господина капитана невеста красивая?
— Да я ж ее не видел, — расплылся гонец. — Меня на воротах к господину барону завернули. Он у них ранняя пташка, а уж любопытный! И то сказать, племянник его у нас в полку, а он сам бы и рад, да скрючило его. Так что письмишко я передал, обсказал, что знал, коня сменил, перекусил малость — и сюда!
— А как же «собственные руки»? — пошутил Повелитель Молний. — Влюбленная девица ради письмеца в любую рань встанет.
— Да господин барон сам спросил, есть у меня письмо или нет. Видать, не первое оно.
— Хорошо, можешь идти.
Робер некоторое время рассматривал свои руки. Дурная привычка, появившаяся после исчезновения браслета. Хозяин Шарли — убежденный холостяк и завзятый собачник, мог встать ни свет ни заря. Капитан разведки Сэц-Арижа мог влюбиться в златошвейку и слать ей письма. Златошвейка могла оказаться незаконной дочерью скрюченного барона. Что с того, что гонцы раз за разом заезжают в замок Шарли? А что с того, что они с Альдо раз за разом ходили в гоганские трактиры?
Робер проверил пистолеты, нахлобучил шляпу и вышел из кабинета. Никола торчал в приемной. Что ж, сейчас и проверим, кто сошел с ума.
— Капитан, мне нужны вы и десять, нет, двадцать человек по вашему выбору.
— Куда едем? — Карваль и не подумал удивиться. — И когда?
— Сейчас.
Проедемся по окрестностям.
— Вы хотите выбрать поле будущего боя?
— Да.
Зачем он соврал? Если кому в этом мире и можно верить, то именно Никола Карвалю. Пока капитан при всей его дури видит в Повелителе Молний вожака, он незыблем, как четыре Окделла.
— Завтра в полдень совет, — напомнил Карваль.
— Мы успеем.
Хватит ли двадцати человек? Будем надеяться. Брать больший отряд — привлекать ненужное внимание. Или он последний осел, или лис в норе все-таки есть.
2
Глядя в окно на осеннее солнце, невольно ждешь тепла, но его нет и быть не может. Осенью не стоит надеяться. Робер Эпинэ придержал Дракко и махнул рукой, подзывая своего капитана.
— Мы едем в Шарли. У меня есть основания полагать, что там кое-кто скрывается.
— Кто?
— Сейчас узнаем.
Если он ошибся, ничего не изменится. Если не ошибся, по большому счету, тоже — дом уже горит, кто бы его ни поджег! И все равно лучше идти в Закат с открытыми глазами, чем в Рассвет на поводу и в шорах!
— Там Райнштайнер?! — Глаза Карваля загорелись охотничьим огнем. Никола так и не простил бегства бергера ни себе, ни своим людям, но Робер был рад, что Ойген жив. Он не желал Эпинэ зла, и он приказал ломать двери, чтоб вынести Жозину…
— Я ищу другого человека.
Ойген давно или за Данаром, или в Дораке. Жаль, им так и не удалось довести до конца разговор. Как же бергер говорил: глупость Манриков, павлинье золото и благородство Эпинэ породят зверя… Глупость Манриков никуда не денется, так же как и гайифские деньги. Значит, к кошкам благородство! Енниоль не зря предупреждал о шаре судеб на изломе эпох.
