— А где Артур?
— Да где бы ни был, — бросил один из сержантов, — там пусть и остается.
— Я… — Галеш поднялся было, да второй солдат его за полу дернул:
— Сиди! Будешь ты ночью бродить.
И снова тихо. Молча сидят люди у костра. Молча стоят часовые поодаль. Никому говорить не хочется. О ерунде — противно. О том, что стоит разговора, — еще гаже.
Артур появился так же неслышно, как исчез. Тронул командора за плечо, поманил за собой.
Молча.
Ругая себя за дурость, сэр Герман все?таки оставил меч лежать у огня. Встал, бросил остальным:
— Все в порядке.
И пошел в непроглядную после яркого костра темнотищу.
Шли долго — с полчаса, не меньше. Молча шли. Только песок под ногами поскрипывал противно.
А когда пришли, Артур все так же без слов вниз указал. На землю. Пригляделся сэр Герман. И увидел.
Четыре тела. Не тела даже — четыре бурдюка полупустых. Внутренности выедены, как всегда чувырлы делают. Они облик живого человека принять не могут. Вот и убивают. Ну и едят заодно — нечисть почти вся человечину предпочитает. А головы целы. Головы чувырлам без надобности. Земляным.
Вот если бы огненные были, те бы, наоборот, черепа изнутри выжгли. Огненные больше всего для магов опасны, мажьи мозги, как известно, особенные.
А воздушные…
Артур уже отвернулся, обратно в лагерь пошел.
— Арчи! — окликнул его командор.
— Ну?
— Извини.
— Не за что.
— Есть за что, — сказал сэр Герман. — Я за сто лет забыл многое и отвыкнуть успел. Нельзя было забывать. Я сомневаться в тебе начал, мальчик, вот за это и прошу прощения.
— Сто лет, — эхом повторил Артур, — сто лет — это много.
— Что у тебя с братом?
Пожал плечами:
— Не знаю. Он вырос.
— И ты уже не нужен ему, да?
— Просто ревность. — В темноте не разобрать, но, кажется, коснулась лица улыбка. — Пройдет. Привыкну.
— Младшие вырастают рано или поздно, — вполголоса заметил командор, — вырастают и уходят жить сами по себе. Но они все равно младшие. Их надо защищать, беречь, помогать, когда сами они помочь себе уже не могут. Иначе случится беда.
— У вас был брат? — не то спросил, не то констатировал Артур.
— Был.
— Вы его обманывали? Когда?нибудь?
— Я никогда не видел его. Просто знал, что он есть. И думал всегда, что он сам может о себе позаботиться.
— Его убили?
— Да. Его убил мой друг. Он не знал. А даже если бы и знал, все равно. Моего младшего брата, Арчи, нужно было убить. Но я знаю, что, будь я с ним, найди я его чуть раньше, — все вышло бы иначе. Ну что, пойдем в лагерь?
— Спасибо.
— Да не за что, — улыбнулся сэр Герман. — И все?таки мне нужно время, чтобы снова к тебе привыкнуть.
— Время есть. Привыкайте.
* * *
Присев рядом с костром, сэр Герман протянул руки к огню и какое?то время молча следил за игрой пламени, слушал треск рассыпающихся искр. Потом сказал:
— Это действительно были земляные чувырлы. Тела людей там, — он кивнул в темноту, откуда только что вышли они с Артуром, — завтра нужно похоронить их по?христиански. И еще, братья, то, что я должен был сказать сразу, но по недомыслию своему счел лучшим сохранить в тайне. Хотя, — хмыкнул он задумчиво, — ведь были же знамения, мог и понять. Словом, брат Артур не потомок Миротворца.
Он сделал паузу, хитрый, ехидный старик. Сделал паузу, во время которой успели понимающе переглянуться и рыцари, и послушники; и сержанты проворчали что?то разочарованно; и даже Галеш открыл было рот, но закрыл на всякий случай.
— Брат Артур — это Артур Северный, — как ни в чем не бывало продолжил командор. — Вы знаете его как Миротворца, и я уже привык к этому имени, хотя, конечно, на самом деле Миротворец — это топор.
— К вашим услугам, — буркнул Артур, ни на миг не смутившись под перекрестьем взглядов.
Не поверили. Верят. Гонят веру, взывая к здравому смыслу.
Уже для отцов их отцов Артур Северный был сказкой, легендой, героическими балладами да сотней?другой похабных песенок.
— А крылья? — пробормотал обиженно один из мальчишек. — И нимб. Святой же.
— Сам ты святой, — привычно огрызнулся Артур.
— Со святостью до сих пор не все понятно, — почему?то виновато объяснил сэр Герман.
— Со святостью до сих пор не все понятно, — почему?то виновато объяснил сэр Герман. — Вы и сами знаете, сын мой, что официально брат Артур не был причислен к лику святых.
— Угу, — сам для себя заметил брат Петр и почесал шрам на щеке. — Святые, они все замученные, а храмовника кто обидит, тот трех дней не проживет. Значит, говорите, брат Артур, топор ваш чувырл убивает, а не развоплощает?
— Да.
— Это выходит, те четыре, что в хайдуков перекинулись, больше уже не напакостят?
— Да.
— Ну и хватит о них, — подытожил брат Стефан. — Сэр командор, позволите за знакомство? — Он вытащил из седельных сумок бурдюк с вином.
— Вроде знакомились уже, — напомнил сэр Герман.
— Да ладно, — укоризненно сказал брат Петр, — мы ж не с Миротворцем, а с потомком знакомились. А сейчас за предка выпить надо.
… Не помешало, ох не помешало бы мальчику сейчас учинить что?нибудь в его духе. Какое?нибудь маленькое — он таких и не замечает — симпатичное чудо. Для Артура чувырлы, убитые, а не развоплощенные, — доказательство того, что Господь направляет его руку и его сердце. Если не прах сухой от тел остался, а кровь живая потекла — значит правильно все. Но это Артур. А братьям и уж тем более послушникам этого мало. Или, наоборот, много слишком. Четыре трупа, чувырлы или нет, а выглядят?то как люди.
Однако чудеса они на то и чудеса, что по заказу не являются.
Жаль.
Потому что сейчас братья верят, пока огонь горит и ночь вокруг полна тайны, не опасной — загадочной, а при свете дня, под солнцем, где для тайны нет места, скепсис вернется. Эх, Арчи, Арчи, ну почему ты всегда создаешь столько проблем для своего командора? И почему тебя самого эти проблемы нисколько не беспокоят?
Миротворец… Миротворец — это топор!
К стенам, где кладку седых камней
Плавит тепло лучей,
Мы направляем своих коней
И острия мечей.
Шелк моего плаща — белый саван
Проклятой Богом орде.
Ave Mater Dei.
Все?таки это была хорошая идея: сделать парадную форму по образу и подобию тех, древних, рыцарей?храмовников. Алое на белом — броско. Запоминается. Чистота и свет. И серебряные доспехи — почти как у Недремлющих.
Почти.
Мрачно. Внушительно. Надежно. Сила и спокойствие.
Лица в темницах стальных забрал,
Сердце — в тисках молитв.
Время любви — это лишь вассал
Времени светлых битв.
Крест на моей груди ярко?ал,
Как кровь на червленом щите.
Ave Mater Dei.
Разумеется, ни один нормальный храмовник не выйдет в поле, нацепив парадную форму. Но для песни простительны многие вольности, особенно для хорошей песни. Белый плащ с алым крестом.
Да. Именно так — кровь врага и сияние шелка.
Есть два пути: либо славить Свет,
Либо сражаться с Тьмой.
Смертью венчается мой обет,
Как и противник мой.
Взгляд Девы Пречистой вижу я
В наступающем дне!
Ave Mater Dei.
Ну вот и Арчи улыбнулся. Мальчик, мальчик, трудно это — быть святым, даже если сам не веришь в собственную святость. Улыбайся, пока умеешь, брат Артур. Святые, те, что в легендах, суровы и мстительны, и лица их, истощенные постами, не знают улыбок. Улыбайся. А брат Стефан, позабыв о вине, глядит и не может понять — это пламя костра отражается от золотых волос? Или…
