Это следовало сделать сразу: к голосу разума стоит прислушиваться даже тогда — особенно тогда, — когда он кажется опасной нелепицей.
Артур встал, снял со стены гипсовое распятие и с размаху опустил на угол столешницы.
Ярко?белые на сколах, раскрашенные брызги.
«Кто он? Ты знаешь? Скажи мне, ответь, кто он?»
«Что тебе до него, Артур, когда в опасности твоя душа? Что тебе до всего мира, рыцарь мой, мой бедный грешный мальчик? Я не оставлю тебя, и Господь не оставит тоже, но спасти себя ты должен сам».
«Подожди, — взмолился Артур, чувствуя, что Она уже уходит, — что с моим братом? Где он? Он жив? Что с ним сделают?»
«Ты хочешь, чтобы я позаботилась о нем? — Она правильно истолковала все вопросы, собрав их в единственную, невысказанную просьбу. — Артур, разве я когда?нибудь оставляла вас?»
«Нас?»
«Ты ведь не мыслишь себя отдельно от брата. Я могу сказать тебе, что все будет хорошо, но это будет лишь утешением. А ты не нуждаешься в утешении, мой рыцарь».
Она не улыбнулась на прощание. Она была серьезной и грустной, и все равно, когда образ Ее растаял, Артур не чувствовал уже ни страха, ни тяжелой усталости. Была спокойная радость, как всегда во время молитвы, и странным образом сплетенная с радостью уверенность в том, что дальше будет хуже. Много хуже.
Скрипнуло смотровое окошко.
— Убирайтесь, — попросил юноша, не оборачиваясь.
— Похвальное смирение, сын мой. Проведи оставшееся у тебя время в молитве, и, возможно, ты обретешь царствие небесное.
Голос был лжив и неприятен, как слои жира на тарелке. Тонкая нить, протянувшаяся между Артуром и Небесами, зазвенела и лопнула с легким стоном, отдача болезненно ударила в виски. Так не должно было быть. Такого просто не могло быть…
Рыцарь смотрел на гипсовые осколки. Медлил обернуться. Знал уже, кто говорит с ним. Знал, что должен сейчас бояться. Ему и было страшно, страшно оттого, что оно… что владыка явился сразу, как только разбилось поддельное распятие.
Услышал? Почуял?
«Господи, да кто же он?!»
Но напугать Артура так, как в первую встречу — в день присяги Старого, — владыка Адам не смог. Он сам боялся. Чуть?чуть.
Это было забавно, и Артур улыбнулся, когда взглянул наконец в лицо митрополиту. Два священника. Один запачкан кровью правнука. Второй — родной сестры. Один якшается с нечистью. Второй — с демонами. Один давно впал в ересь. Второй делает еретиками всех вокруг. И оба почитаются святыми.
Люди такие странные. Самые странные из всех созданий Господа.
— А может быть, ты просто грешен, рыцарь, так грешен, что Благодать отвращает тебя? — Владыка Адам улыбался сквозь крупную решетку. — Ты хотел исповедоваться, сын мой. И потребовал, насколько я знаю, кого?нибудь из Храма, отвергнув моего посланца. Так?
— Так, Ваше Высокопреосвященство.
Митрополит ласково покачал головой. Ласково и укоризненно:
— Чем же не устроил тебя смиренный служитель Божий? Ты исповедуешься не перед человеком, а перед Господом, и есть ли разница в том, кто слушает тебя?
— Есть, Ваше Высокопреосвященство.
— Твои братья по ордену не пожелали прислать исповедника.
«Врете, Ваше Высокопреосвященство».
Артур сжал губы, чтобы согнать улыбку. Ему по?прежнему было смешно: ведь оба знают друг о друге если не все, то многое. И знают, что другой знает. И все равно беседуют как ни в чем не бывало. Провинившийся рыцарь и скорбящий о его душе митрополит.
— Возможно, их неправильно поняли, Ваше Высокопреосвященство.
— Возможно, — кивнул владыка Адам, — все возможно.
— Возможно, — кивнул владыка Адам, — все возможно. И я счел возможным прийти к тебе сам, смиренно надеясь, что моя скромная персона удовлетворит в качестве исповедника гордого рыцаря Храма.
— Нет, — сказал Артур, пренебрегая обязательным титулованием. Сколько можно в конце?то концов?
— Нет? — переспросил владыка Адам.
— Нет, — повторил Артур.
Митрополит рассмеялся, как смеются взрослые над безобидными проказами детей:
— Тамплиеры всегда серьезно относились к своим привилегиям. — Он смотрел с ласковой укоризной. — Но сейчас не время играть в независимость, сын мой. Ты не в том положении и слишком близок к смерти вообще без покаяния.
— Уходите, — спокойно повторил Артур, — вы помешали моей молитве.
Еще несколько мгновений владыка Адам смотрел на него с жалостью, потом отошел от окошка.
Лязгнул засов, и тяжелая дверь отворилась.
Входя, митрополит бросил:
— Не двигайся. — Обошел вокруг замершего столбом Артура, поглазел снизу вверх, потом сел на табурет, опершись локтем на стол: — Раньше ты боялся меня, — заметил с дружеским удовлетворением, — теперь слушаешься. Я по?прежнему сильнее, а значит, Бог на моей стороне. Вне всякого сомнения, Миротворец, ты — посланник Сатаны и обладаешь определенной властью, но, как видишь, даже простые братья?монахи одним лишь словом умеют усмирить и тебя, и дьявола в тебе. Зная это, будешь ли ты отрицать, что сила моя — от Господа?
— А вас смущает мое сомнение?
— Меня смущают судьбы тех, кто прислушивается к тебе, Миротворец. Я пекусь о них, это мое стадо, а ты рыщешь вокруг, подобно волку, и пожираешь беззащитных овец. И у тебя еще хватает дерзости обвинять меня в неверно выбранном пути!
— Кто?то же должен. — Артур попробовал пожать плечами. Не получилось, конечно. — Зачем меня арестовали?
— За чго, сын мой. А именно: за ересь, колдовство, двойное убийство, шпионаж в пользу эльфов и смущение невинных душ.
— А содомского греха в списке нету?
— Есть связь с колдуньей. Дитя мое, — владыка Адам сочувственно покачал головой, — ты падаешь все ниже и ниже, ты уже начал убивать людей, ты безвозвратно губишь свою бедную душу, зачем же упорствовать, усугубляя и без того тяжкую вину? Сейчас тебе нужно каяться, чистосердечно и искренне каяться, чтобы спасти себя и своего брата…
— А он при чем?
— Разве того, что он колдун, недостаточно?
— Альберт не колдун.
— Интуит, дикий маг — называй как хочешь. — Обутой в сандалию ногой митрополит поворошил осколки гипса на полу. — Вид христианских святынь противен тебе, Миротворец?
— Нет.
— Однако ты уничтожил распятие. Что ж, давай считать это случайностью. Я слышал, ты неглуп. — Владыка подпер щеку ладонью, разглядывая Артура с задумчивым вниманием. — Скажу откровенно: ты не производишь впечатления человека, хоть сколько?нибудь наделенного способностью мыслить, и в то же время я понимаю, что убогого рассудком Враг не выберет своим эмиссаром. Видимо, в тебе он получил редкое и счастливое сочетание разума и силы, а исходя из этого предположения, я могу надеяться, что ты правильно оцениваешь положение, в котором оказались вы с Альбертом. Список обвинений ты выслушал и знаешь, что любое из твоих преступлений карается смертью. Я, в свою очередь, прекрасно понимаю, что ты будешь отрицать все, вообще все, уповая на то, что Сатана защитит тебя от пыток, а также на то, что в ордене Храма рано или поздно прознают о твоем аресте. Вопрос лишь в том, сколь долго ты будешь упорствовать во лжи, не так ли, сын мой? Мой бедный, грешный мальчик…
Артур выдержал лицо и даже сумел снова улыбнуться:
— Я не лгу в храме.
..
Артур выдержал лицо и даже сумел снова улыбнуться:
— Я не лгу в храме.
— Ты уже начал. Ну да ладно, пока что мы лишь беседуем, один на один, без писца, без дознатчиков. Дело в том, что никто не найдет тебя здесь, Миротворец, никто даже не будет тебя искать. Ведь ты не вернулся из Серого леса и не вернешься до тех пор, пока мы не получим от тебя полного и искреннего признания во всех совершенных преступлениях.
