Раймон ощутил себя автоматной обоймой, которую выбросили, истратив.
О женщины, коварство имя ваше! Молча отстранив Таисию, он шагнул в дверь навстречу неизбежному.
Нет больше обязательств.
Нет договоров и пактов.
Осталась лишь месть.
«Зачем, — билось в висках, — зачем, о король мой, отправил ты меня на это задание? Разве не был я лучшим из твоих корсаров? Разве не выколачивал налоги из проклятых фермеров, говоря высоким языком древности, тупых задниц и жирных ублюдков?»
В растерянности Раймон оглядел убранство комнаты. Низкая неубранная кровать, над ней ковер с вышитой объемной картиной. Он полюбовался обметанными серебристой нитью облаками, едва намеченными контурами гор. Придумают же… Четырехрукая старуха с жабьими подбородками плясала на поросшей цветами злютиков и калекул полянке. Одеяние ее составляли связки человеческих черепов, мужчины и асуры всех цветов кожи распростерлись перед ней, раскинув руки.
Раймон проверил крепление ковра. Невредно бы что-нибудь такое с собой утащить… На Версаль хода нет, а жить чем-то надо. Денег добыть, осмотреться, а там уж поискать достойную его дарований работу.
Комнаты соединялись между собой переходом. На всякий случай Насундук выглянул в соседнюю: нет ли там каких-нибудь неожиданностей? Но нет, Майя использовала ее только для медитаций.
Вернувшись, он с энтузиазмом принялся перерывать ящики. Пачки асурьен, боевая пудреница с гипнотическими тенями для век, инкрустированный перламутром «паучий коготь»…
Услышав трель гипердоставки, пират спрятался за портьеру. Меньше всего ему хотелось быть захваченным врасплох на месте преступления. Однако время шло, а ничего не происходило. Раймон рискнул выглянуть из своего убежища.
На терминале гипердоставки мерцал зеленый огонек.
Раймон рискнул выглянуть из своего убежища.
На терминале гипердоставки мерцал зеленый огонек. Кто-то отправил асури посылку, и какую! Почти семьдесят килограммов. Осторожно — с пяточки на носок — Раймон прокрался к пульту. Разблокировал терминал и с замиранием сердца (старому вояке уж, конечно, непривычным) открыл камеру.
Взгляду его открылась удивительная картина: на дне камеры лежала белокурая девушка, прекрасная, как сама любовь. Платье ее было разорвано, на обнаженном плече розовело клеймо — трилистник росянки.
Тело незнакомки стягивала мономерная нить.
— Кто вы? — спросил пират, отступая на шаг. — Как очутились в столь бедственном положении?
Незнакомка с жаром прошептала:
— Боже! Боже, ты знаешь! Боже, ты знаешь, за какое святое дело я страдаю. Я — несчастная Майя Утан.
— Что, что, суд-рыня?..
— Вы! Вы пришли убить меня, команидор?
— Д-да…
Это было первое из трех роковых «да».
Чтобы понять, что творилось в детальках, микросхемах и проводочках Квазимада, следует уяснить, чем вообще жила раса кинкаров.
В заповедях христианства насчитывается семь смертных грехов.
Кинкары знают их тысячу двадцать четыре.
Двести пятьдесят шесть являются первородными: их встраивают в микросхемы кинкаров еще на заводе. Остальные детям копируют папа с мамой. Некоторые грехи можно инсталлировать за особую плату, остальные дарят, крадут, обменивают и выдают по талонам.
Конечно же кинкары постоянно каются. Каждый понедельник они начинают новую жизнь, исполненную светлых ожиданий. О, сколько зароков знали лог-файлы парии Квазимада!
Будучи еще в ранге «маленького паршивца» двенадцати лет, он сто пятьдесят два раза обещал себе делать утреннюю зарядку.
Дослужившись до «отъявленного мерзавца», Квазимад бросал пить, курить и употреблять переменный ток повышенного напряжения. А женщины легкой алгоритмики? А скачивание файлов предосудительного содержания?
В пресветлый праздник Ржадества, когда все кинкары сжигают на улицах старые ненужные имплантаты, Квазимад организовал сбор средств в пользу обесточенных. Построенная на эти деньги электростанция дала ему энергию до следующих выборов. Возмущенных нищих по его приказу разобрали на гаечки и детальки.
Позже, став «парией», Квазимад баллотировался в диктаторы Кинкаррана. Тут уж он не мелочился. Объявив неделю Покаяния, Квазимад пригласил всех своих политических противников на банкет. Щедро угостил энергией чудовищного напряжения и частоты, а потерявших кинкарский облик отправил в реммастерскую. Доверенные техники имплантировали политикам микросхемы, отвечающие за комплекс неполноценности и — страшно сказать! — совесть.
Продажа контрабандной глины стала последним шагом на пути к званию «позора своей расы». Став главой кинкаров, Квазимад рассчитывал вовлечь все доминионы в братоубийственную войну.
Конечно же, рожденный предавать, Таины жесты он мог понять одним-единственным образом.
Сжатый манипулятор — это цельность данных. Оттопыренный большой палец — поток информации, уходящий в сторону. Что это, как не обвинение в предательстве?!
Жест Раймона на жаргоне уличных троянщиков означает «загнем ему манипуляторы». И — о коварство! — девочка-человек, которую Квазимад почитал чистым, святым созданием, согласилась.
Мало того, выделила влагу, что означало «он нужен нам как отработанный антифриз».
«Единички его и нолики поменяем местами, — отвечал Раймон, — и так десять раз!»
Да, скажу я вам. Возможно, он и замышлял предательство. Но разве не стремились его байтики и килобайтики к святости? Разве не держал он жесткий диск свой в строгости и чистоте?
А его так оскорбили!
Стараясь остаться незамеченным, кинкар выскользнул за дверь. Мысли его кувыркались, словно граната в стиральной машине.
Комната, в которую попал Квазимад, предназначалась для медитаций. Застеленные матами полы, цветы в горшках, гобелены с летящими сквозь облака паутицами и жраконами.
На ковре, накрытое тканью зеленого цвета (RGB 26, 145, 37, определил Квазимад), медитировало некое существо. Волны блаженства и покоя исходили от него, дефрагментируя мятущиеся файлы кинкара.
С благоговением Квазимад опустился на маты.
— Кто ты, о благостный? — вопросил он. — Ты послан кремниевым господом кинкаров, дабы отвратить от меня предательство?
Фигура молчала.
— Благородство твое и мудрость несомненны. Я готов стереть греховные файлы свои, обнулить память и начать новую жизнь, но дай знак, что жертва моя угодна Всевышнему!
Медитирующий не ответил.
— Истину глаголешь, — огорчился кинкар, — греховен я. И разве не сказал Господь: «Скачивая файлы мои, бескорыстными будьте, ибо личерства жадного не приемлю я»? Открой же мне лик свой, о незнакомец!
С этими словами он сдернул с медитирующего покрывало. Под зеленым платком сидел Намса.
— Да-а, — протянул Квазимод, — асурки знают толк в извращениях… О бедный Йорик, — продолжал он, разглядывая дакини, — я не знал тебя нисколько. Был ли ты асуром бесконечного остроумия, неистощимым на выдумки? Мог бы ты пронести меня на спине тысячу двадцать четыре раза? Вряд ли. Асуры так же слабы и глупы, как и люди. И где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом?
Под ковром обнаружился второй выход из медитальни. Пролевитировав потайным коридором, кинкар обнаружил потайную дверь. Вела она, если верить блоку ориентации в пространстве, в ту самую комнату, куда ушел Раймон.
