Ой, как по-дурацки получилось… А нос-то задирала! «Мальчишки — дураки, все за них делать приходится». Вот и довыделывалась…
Она осторожно приоткрыла один глаз.
Ночная тьма таяла над головой, чуть-чуть не доходя до земли. Свет фонаря бросал на булыжную мостовую синюшные отблески. Отчего-то Тае вспоминалась синяя лампа, которой ей когда-то лечили простуженные уши. Меж безоконными домами поблескивали два стальных ручейка. Когда-то, вспомнила Тая, их называли «трамвайными рельсами».
Как она здесь очутилась? Тело словно мешок с гвоздями, руки не слушаются…
Тая повертела головой.
Хорошенькое дело!
Она лежала на скамейке.
Хорошенькое дело!
Она лежала на скамейке. Кто-то заботливый завернул ее в одеяло, перехватив несколькими витками стальной проволоки. Простенько и безотказно. Нет она могла бы даже выбраться, не ной так мышцы… Затянуто плохонько, даже не на троечку — на два с плюсом.
Но кто же мог так постараться?
Тая попробовала вспомнить, что с ней произошло после того, как ее спас незнакомец. Кажется, они бежали к порталу, а там… Начиная с портала, воспоминания накрывало саднящее пятно. Словно ладонью по свежей акварели.
Вроде бы она потеряла сознание. А похожий на итальянца нес ее, спасая от бешеной асури. Еще припоминались резкий запах нашатыря, горячий кофе и звон в ушах.
И все.
Елки-палки! Что же делать?
«Главное — не паниковать, — сердито приказала она себе. — Выберусь!»
Вдали прозвенел звонок. Из-за домов выползала черная коробка трамвая, гоня перед собой по рельсам огоньки-зигзаги. Окна трамвая словно затянуло черным бархатом — все, кроме переднего, того, что отделяло кабину вагоновожатого от улицы.
Тая с удивлением вгляделась в него. Глупость какая-то… Так даже старшеклассники не шутят. И даже не страшно как-то, а противно и неловко. Вагон подбрасывало на неровностях пути, и казалось, что удивительный вагоновожатый покачивает головой.
Девочка закрыла глаза. «Это сон, — шепнул внутренний голос. — Не бывает черных городов и таких вагоновожатых».
«Да? — спросил другой голос, ехидный и требовательный. — А дакини в подземельях бывают? А порталы? Проволока поверх одеяла?! Вставай немедленно! Будешь лежать — сама станешь как тот вагоновожатый!»
«Мамочки… — это уже третий (или третья? Голоса-то ее, Тайкины!), — и все это из-за Вельки-обормота!»
Холодок в затылке рос, заставляя неметь щеки. Тая, наверное, вновь провалилась бы в беспамятство, если бы не острая боль в подбородке. Что-то впилось в кожу, не давая покоя.
Тая скосилась вниз так, словно хотела сдуть муху с подбородка. Щеку царапала грубо скрученная проволочная петля. Избавиться от нее можно было лишь отогнув или отрезав.
Отрезав?
А это мысль!
Отчаянно изогнувшись, Тая оттолкнулась ногами от спинки. Черный город размазался в кругоцветье огней. От удара перехватило дыхание. Несколько энергичных рывков — и девочка выкатилась в опасную близость к рельсам.
Теперь времени терять нельзя. Между рельсом и булыжником светилась тонкая щель; после двух неудачных попыток Тая пристроила туда петлю. Трамвай приближался. «Тормозить не будет, — решила Тая. — Интересно: когда по шее колесом — это больно?» А еще в голове крутилось дурацкое «травмай» — среднее между «травмой» и «трамваем».
Трамвай несся во весь опор. Огненные змейки-гонцы почти коснулись ее, когда девочка ушла в сторону.
«Петля не на рельсах!» — вспыхнула отчаянная мысль. Трамвайные подножки мелькнули над головой.
Выгнувшись, Тая рванулась к колесам — словно хотела поцеловать.
Удар. Металлический щелчок.
Неодолимая сила швырнула ее на рельсы. Все произошло настолько быстро, что девочка не успела даже испугаться. Так и лежала поперек путей, глядя на черную глыбу удаляющегося трамвая.
Проехав несколько метров, тот затормозил и распахнул двери, поджидая пассажиров.
Проехав несколько метров, тот затормозил и распахнул двери, поджидая пассажиров.
Ну уж нет. На этом пусть дураки ездят!
Тая уселась на мостовой, поджав ноги. Проволочная спираль с тихим звоном раскручивалась вокруг нее. В груди сделалось легко, так легко, будто прошла многолетняя простуда. Кто ж мог подумать, что дышать — это так приятно?
Правда, долго разлеживаться опасно. Вдруг вернется тот, кто бросил ее связанной на скамейке? Короткими перебежками Тая ринулась к фонарю. Ноги, до этого стывшие от напряжения, вдруг стали послушными и легкими. Одеяло висело бессмысленной тряпкой. Тае вдруг захотелось, чтобы оно развевалось, словно плащ или пиратский флаг.
— Эгей! — закричала она, взмахивая одеялом над головой. — «Синко Льягас» наш! Пушки к бою!
Трамвай постоял немного и двинулся дальше. Бессмысленный и терпеливый катафалк, подумала Тая.
Ей было хорошо. Боль в голове куда-то исчезла. Уши и лоб горели, но уже нестрашно. Тая прижалась щекой к водопроводной трубе и блаженно затихла.
— …записывай, Танечка, записывай, — донеслось откуда-то сверху. — Декорация «Трамвай запретного маршрута», инвентарный номер ДэУ пятьдесят три ни к кинкару не годится.
— Так и писать: «ни к кинкару»? — поинтересовался девичий голос.
— Так и пиши, — ответил первый. — Звук не отрегулирован, леденящие душу вопли практически не слышны…
— …а мне нравится.
— И мне нравится. Без воплей лучше. Но Бат нас что поставил проверять?
— Комплектность декораций.
— Именно. Пиши дальше: анимация скелета ужасна.
Тая посмотрела вверх. Слова доносились из окна, что едва светилось над ее головой. В кустах черной ирги нашлась вызывающе алая табуретка. Приставив ее к стене, Тая заглянула в комнату.
М-да…
Скудненько хозяева живут. Пол грязный, лампочка тусклая… У стены неоновыми огнями переливается плазменная решетка тюрьмы. Девушка мультяшного вида на стуле. Матроска, огромные глазищи — Тая сразу опознала в ней кавайку.
— …анимация, — записала кавайка в блокноте и поинтересовалась: — Север, а что такое анимация?
— Вид синтетического искусства. Пиши дальше…
— Нет, погоди! Выходит, у скелета искусство неправильное? Что-то я не понимаю.
— А тут и понимать нечего. Тоже мне искусство… Пиши дальше: отрегулировать точку остановки трамвая. Промахивается чуть не на полвагона.
— А мне нравится. Это как… ну, если бы судьба промахнулась. Прислала трамвай смерти, но не тебе.
— Философствуешь много, Танечка. А нам пугать надо, а не грузить.
За решеткой зашлепали карты. Узник то ли пасьянс кидал, то ли гадал на дорогу дальнюю, кинкаров интерес — бог знает.
В глубине комнаты приоткрылась дверь. Ни кавайка, ни узник этого не заметили.
Танечка надулась:
— Я же как лучше хочу! Чтобы возвышенно, чтобы поплакать. Вот бы… знаешь, Ир, о чем я мечтаю??? В пьесе сыграть. Чтобы парень и девушка и у них любовь. Только не как у Бата. И чтобы не Лисенок играла, а я — в таком оранжевом платьице с блестюшками.
Или нет! В шикарном вечернем коктейле, с меховыми выпушками, все такое летящее…
Дверь открылась пошире, и Тая увидела своего спасителя. Тот хитренько улыбался: тоже, видимо, подслушивать любил. «Итальянец» бесшумно втек в комнату и спрятался у вешалки.
— …а парень, — продолжала кавайка, — чтобы не мерзавец с замашками садиста, а…
Шлепки карт прекратились.
— Извини, Танечка, — оборвал ее человек в клетке. — Валет людей выпал, к гостям. Нас проверять пришли, а мы болтаем. — И, обернувшись к вешалке, позвал: — Эй, Бат, выходи. Мы почти закончили.
