А еще у вокзала бывают интересные люди. Как раз для ее дара.
Катя взвесила на ладони корел-перо и быстрым движением расчертила поверхность холста на кадры.
Тут теплые ладони закрыли ей глаза:
— Угадай кто?
— Антаресец в нуль-манто! — возмущенно завопила Катя. — Яри, прекрати немедленно! Я же работаю!
Она резко сбросила руки и обернулась.
За спиной с ноги на ногу переминался курсант. Виноватым он не выглядел, напротив — его лицо лучилось счастьем.
— Это тебе. — Он протянул художнице неряшливый букетик ромленок и наташиных глазок. — Представляешь: меня за картриджами «Звездных войн» командировали. Вот везуха! Я сразу к тебе.
— Угу. Счастье, блин…
Катя, все еще хмурясь, пристроила букетик на мольберте. Своей вихрастостью и непричесанностью цветы напоминали самого Яри. Эмкаушник временами бывал совершенно несносен, но именно это в нем и привлекало.
— Кого рисуешь? — сунулся он под локоть.
— Отвянь! — Катя неделикатно щелкнула его по носу. — Вон того, клетчатого.
У афишного столба в мрачном ожидании застыл юноша рассеянного вида. Мятый свитер в черную и красную клетку, потертые джинсы (от двух до пяти прорех), трехдневная щетина строго выверенной длины. Катя однажды читала статью о программистской одежде: носки непременно разные, на пятке дырка, шнурки на кроссовках не дай бог одной длины — коллеги засмеют, станут шушукаться за спиной. Футболка вразнобой с носками, кепка — с кроссовками, надписи на футболке обязательно на мертвых языках. «Linux форева!», «I hate Билл Гейтс», «С001 Нас» и так далее. Значение этих надписей потерялось в веках. Но программисты с трогательным постоянством носят на себе древние лозунги.
Катя перешла к третьему кадру комикса. Вот она заштриховала клетку на рукаве, и что-то необычное затеплилось в выражении лица нарисованного программиста. Корел-перо засновало по холсту.
— Яри, — не отрываясь от рисунка, позвала девочка, — добудь пирожков, пожалуйста. Я жрать хочу, как прэта. Со вчерашнего утра голодная. И скажи этому оболтусу у афиши, что митинг нью-луддитов не здесь, а на проспекте Тьюринга.
Курсант привстал на цыпочки, заглядывая Кате через плечо. За спиной нарисованного программиста возникли робот с оскаленной мордой убийцы и гора изувеченных робосковородок.
— Он нью-луддит?
Катя ткнула пером в угол кадра:
— Он придурок. Не знает, чем лапки хакерские занять. А еще у него дома гладильный робот не выключен. И за интернет не заплачено. Дуй пикачой!
Яри умчался к булочной, Катя же продолжала рисовать. Она немного дулась на курсанта после воскресенья. Одна бестолковщина с сумочкой чего стоила! Стянул где-то, потом этой рыжей пришлось отдавать. Уму непостижимо, ага? Рыжая вообще киса ку-ку: с такими синячищами на коленках мини надевать!
Комикс о клетчатом программисте подходил к концу. Как обычно бывало, Катя ощутила разочарование. Да, она могла по внешнему виду человека определить, чем он занимался в ближайшее время. Раскрыть его маленькие тайны, секреты, даже немножко прочитать мысли. Но толку-то?.. Люди Виттенберга жили скучной жизнью. Величайшие их секреты на поверку оказывались ужасной ерундой.
Глупо, противно, серо.
Катя передернула плечиком и очистила экран. Даже заканчивать не хочется. Она оглядела площадь. Неужели не найдется никого по-настоящему интересного? Быть того не может.
И судьба улыбнулась Кате. Из переулка вышел старик лет шестидесяти — в шляпе, пальто (это по луврской-то жарыни!), темных очках. Судя по всему, старик никуда не торопился. Он внимательно изучил прошломесячную афишу, понаблюдал за рыбками в фонтане, а потом уселся на скамейку и принялся читать газету.
Чутье Катю обманывало редко. Несмотря на внешнюю безобидность, человек в шляпе вел жизнь интересную и полную приключений.
Чутье Катю обманывало редко. Несмотря на внешнюю безобидность, человек в шляпе вел жизнь интересную и полную приключений. Вот только в будущем его маячило нечто темное. Может, предательство, может, гибель — трудно сказать.
На холсте проступили слепые прямоугольники кадров. Художница не спеша принялась их заполнять. Старика наметила несколькими скупыми линиями, зато за окружающих принялась всерьез.
Знакомый зуд в пальцах возник уже через несколько минут. Дар проснулся, жил, пульсировал. Вот только относился он не к старику, а к высоченной блондинке лет тридцати пяти, присевшей рядом с ним на скамейку.
С руками блондинки явно творилось что-то не то. Катя пересчитала их и задумалась.
Майя неестественно выпрямилась на скамейке. В висках шумела кровь, хотелось закрыть глаза и не открывать никогда больше.
— Простите, — слабым голосом поинтересовалась она у соседа по скамейке, — вы не подскажете, на какой высоте находится вокзал?
— Отчего не подсказать, — отозвался де Толль, — подскажу. Четыреста семьдесят шесть метров плюс-минус метров двадцать. Типовая постройка, насмотрелся. Помнится, на Малокитайщине…
— Святая бабочка! — Майя схватилась за голову, борясь с тошнотой. Проклятая струна лифта, казалось, терлась о затылок, превращая кости асури в труху.
— Что, простите?
— Ничего, сударь, ради бога… Сейчас пройдет. У меня давняя боязнь высоты. В детстве угнала башенный кран, чтобы снять котенка с дерева, а он возьми да рухни.
— Котенок?
— Кран. Вместе со мной. Вдребезги.
— Сочувствую. — Де Толль достал из кармана пластиковую таблетницу. — Не желаете ли гранулку антифобина? Как раз против страхов помогает. У меня, правда, от мании величия и гипенгиофобии.
— Нет-нет, спасибо. У меня аллергия на лекарства.
Де Толль хотел было предложить антиаллергик, но, поразмыслив, решил, что не стоит.
— Чем же вам помочь?
— Проводите меня наверх. Только не на лифте, ради бабочки. Пойдем пешком. Если мне станет плохо, мы сможем вернуться.
— Что ж, хорошо. Вашу руку, сударыня.
…Майя в очередной раз поймала на себе испытующий взгляд со стороны. Ага, девчонка в джинсовой юбке и майке цвета хаки. Художница. Каким-то необъяснимым образом Утан чувствовала исходящую от нее опасность. Она пообещала себе, едва разделается с делами, немедленно разыскать странную девчонку.
И поговорить по душам.
Де Толль оказался идеальным спутником. Никаких вопросов, назойливого любопытства. Подниматься по лестнице (хоть и самодвижущийся эскалатор, да все же не лифт) пришлось долго, но он не выразил ни малейшего недовольства. Проводил асури в зал ожидания, а сам отправился изучать расписание. Краем глаза Майя отметила, что его интересует направление на Кларовы Вары.
Майя прошла к ресторанчику «Вечность вечности» и уселась за столик. С неудовольствием отметила, что милый сердцу душок реблягу-аши перебивают химические ароматы дезодорантов. Видимо, местная санэпидемстанция постаралась.
Минуты не прошло, как возле столика появился четырехрукий гигант. Изузоренный желтыми и зелеными кувшинками халат его резал глаз. На Асургаме в таких разгуливают счетоводы-разнорабочие, эмигранты с нищих планет. Но людям ведь не объяснишь, они жаждут асурской экзотики.
— Смотрю в небо, благородная госпожа, — поклонился повар, — легок ли ваш путь бабочки?
— Смотрю в небо, господин Джончег Силва. Путь бабочки извилист и запутан, — (повар согласно задвигал бровями), — так что принесите, пожалуйста, еды в духе этого пути. Мне надо собраться с мыслями.
