— Чшш, тихо, тихо… Я контролирую себя.
Сила в нем бурлила, и он все больше наливался красной, не родной, плохо контролируемой.
— Ну что ты погасла… Розочка моя, я хочу слышать твой аромат, ну же, раскройся, — в упрашивании слышалось рычание, а ласки, пока еще нежные, грозили в любую секунду превратиться в боль.
Мне это совершенно точно не нравилось. Но, сделав надо собой усилие, я расслабилась и раскрылась, отдавая ему силу.
— Да, моя сладкая, да, моя летняя, моя пушистая…
Напряженность спала. Получив порцию светло-красного он ненадолго стал по-настоящему нежен. Но красной силы теперь в нем было слишком много, она требовала выхода или же конвертации. А конвертировал Седрик в черную, в данном случае — в агрессию. Этого допустить нельзя.
Мне этого очень не хотелось, но я в поцелуе отобрала большой глоток, уже успевшей стать багровой, силы, это было противно, как будто пьешь кровь. Седрик не ожидал такого, но обрадовался и влил больше, чем я хотела взять.
— О да! Возьми еще.
— Нет!
— Тогда отдай. Ты теперь пахнешь иначе, одного глотка хватило.
Я боролась с собой, чтобы не выплюнуть его силу, это было бы серьезным оскорблением, я старалась ее переработать, но получалось плохо. Седрик принялся по чуть-чуть вытягивать из меня в поцелуях, а вытягивание силы само по себе неприятно; я терпела, сколько могла.
— Хватит!
— Как скажешь, розочка, как скажешь, — но его покорность никого не обманывала.
— Седрик, мы заиграемся. Ты заиграешься. И нарушишь обещание.
— Я контролирую себя. А ты?
Вопрос был задан не просто так — его сила начала влиять на меня, и мне уже хотелось почувствовать силу рук, блуждавших по моему телу, хотелось… Чужая сила, чужие желания…
— Седрик, хватит, остановись.
— Кому ты не доверяешь, мне или себе?
— Твоей силе!
Он рассмеялся польщенным смехом победителя.
— Ты… если б ты знала, насколько желанна, когда в тебе моя сила, когда ты не приторно сладкая, а такая… самочка, молоденькая, перепуганная самочка, которая боится, что ей сделают больно, но все же хочет, очень хочет!
— Седрик, НЕТ! Я ничего не хочу. Я хочу, чтобы мы прекратили все это и разошлись. Ты полон, более чем полон. Я тебя покормила.
Его лицо исказила ярость, но он закрыл глаза, пытаясь управлять собой и сконцентрироваться, я тоже зажмурилась в страстном желании того, чтобы он взял себя в руки.
Вдруг вес его тела пропал…
— Убирайся!
Я поняла только то, что меня отпустили и надо бежать. Схватила платье и выскочила из комнаты: закрывшись им, я прижалась к захлопнувшейся двери, не представляя, что делать дальше. В кабинет! Я заскочила к себе и чуть не поскользнулась на непривычно голом полу. Этот глупый пустяк меня доконал, и я, дойдя до кресла, разрыдалась.
Слезы, рыдания — это то, что забирает силу, выводит ее вместе с влагой и звуком, откровенным воем или заглушенными всхлипами. Я выплакивала черноту, которой нахлебалась от Седрика, которой позволила появиться от собственного страха и унижения, заставив себя делать то, что не хотела.
Наверно, я плакала бы еще долго, погрязнув в жалости к себе и самобичевании, но меня отрезвила одна мысль. «Лиан очень расстроится, увидев меня такой, и будет себя корить». Как ни странно, но слезы высохли сами собой, я осознала, что сижу в чулках и трусиках и плачу как последняя дура, позволяя уже своей собственной силе покидать меня. Я осмотрела надорванное и мокрое от слез платье, и все же надела его, долго возившись с двумя десятками гадостных пуговиц. На животе нескольких не хватало, ну, хвала Свету, что на животе, а не ниже — можно все же как-то пройти мимо охраны, прикрывшись. Я пошла в уборную, умылась, расплела остатки косы и причесалась, посидела в рабочем кресле, окончательно успокаиваясь и собираясь с мыслями. Прикрыла полупустые vis-центры и позвонила в охрану.
— Мой гость уже ушел?
— Да, мэм.
— Хорошо.
Путь свободен, я нашла какую-то папку, прижав ее к животу прошла мимо Алекса, старшего ночной смены, и оказалась в своем переулке. Привычный подъем по лестнице, и я дома.
Услышав, что я вернулась, вышел заспанный Лиан.
— Спать, живо! — я закрыла нашу связь наглухо. — Эту ночь с цветами. Восстанавливайся.
Я мимолетно поцеловала его, не боясь, что он что-то почует, силу я успела привести в порядок, и он, успокоенный, ушел в свою комнату.
А я пошла на кухню за чаем и медом, в надежде, что они помогут забыть гадкий вкус силы Седрика. После чаепития мне окончательно полегчало, и я, включив автоответчик, отправилась спать.
***
Проснулась я от того, что Лиан тихо зашел в мою спальню, принеся с собой свежесть лугового утра, и привычно устроился внизу. Вдвоем мы подремали еще с часик, а проснувшись окончательно, я принялась играть с его волосами, для него это послужило сигналом к действию.
Опять поцелуи-подарки в живот, он уже сам знал, когда остановиться, и я полностью отдала ему контроль над происходящим. Вновь уютные порции силы, как дуновения свежего ветерка между нами. Они делятся пополам, словно пирожное, съедаются с удовольствием, и мы тут же принимаемся за следующее. Все было идеально, все было так, как я хотела. Лиан остановился, как только почувствовал усталость, и я была благодарна ему за это. Я была благодарна за все… Сердце сладко сжалось, и белая сила, взявшись ниоткуда, выплеснулась цветком-облачком, окутав Лиана.
Он удивленно уставился на меня своими огромными сверкающими глазами, по чуть-чуть принимая подарок.
— «Пати?» — с надеждой спросил он.
Я не понимала, о чем он спрашивает, и Лиан увидел это непонимание.
— «Пати, забери половину», — чуть грустно попросил он.
Я послушалась. Мы поделили этот огромный сказочный торт из света, тепла и радости и, объевшись, улеглись рядышком.
Я послушалась. Мы поделили этот огромный сказочный торт из света, тепла и радости и, объевшись, улеглись рядышком.
Когда каждая клеточка тела перестала петь как весенняя пташка и звенеть как ручеек, когда мысли вернулись в голову, потеснив блаженную пустоту, я вспомнила о вопросе Лиана и захотела объяснений, но он еще не пришел в себя. Уютно устроив щеку в моей ладони, он бездумно водил пальцами по руке, а сверкающие крылья мерно двигались, разбрасывая искры силы, из-за этого воздух в комнате стал, как на лугу после дождя.
— Лиан, — мягко позвала я.
— М-мм? — глаза пьяные-пьяные.
— «О чем ты спрашивал»?
— «Спрашивал? А… Я решил, что ты передумала и захотела сделать ребенка. Мне».
Мой мозг завис, как зависают компьютеры, не в силах осмыслить услышанное. Но все же постепенно смысл сказанного дошел.
— «Я не хочу ребенка. Сейчас», — осторожно сказала я.
— «Угу, я понял. Догадался, что ты это случайно», — Лиан оставался все таким же пьяным и чуть сонным, — «Но это было так похоже. Не думал, что вспомню».
— «Вспомнишь что?»
— «Мы ж первые. От нас все флерсы, от нас, и Матерей… Думал, что забыл».
— «Спи, мой хороший».
— Угу… — и он отключился совсем.
У меня возникло четкое ощущение, что я мчусь на взбесившейся лошади, моя жизнь несет меня, не разбирая дороги, события за событиями — одно неверное движение — и я на земле, со сломанной ногой или шеей, как повезет. Почему-то это не пугало. Совсем. Может, я устала бояться и осторожничать? «А может, это переизбыток белой силы, отключающий самосохранение», — выскочила вдруг мысль, похожая на вечно брюзжащего домового из детства. Может, и так. Но вернуть ничего нельзя, лошадь не слушается ни узды ни кнута, остается только вцепиться покрепче и постараться не делать глупостей. Кстати, о них… Волк должен скоро прийти.
