— Что это он? Спроси, — распорядился Онго. — Вынь кляп. Но если станет орать…
Соки перевел. Пленник понял. Стал отвечать, кивая куда-то в сторону, захлебываясь словами.
— Что он?
— Непонятно. Говорит, что он в этом не участвовал, что не их смена была, что не виноват…
— Да в чем?
— Вон там вроде бы что-то должно быть.
— Ладно. Посмотрим. Скажи — пусть ведет! Пленник повел — нехотя, ноги его заплетались, показалось даже, что он безмолвно плачет, хотя в темноте было не различить. С тропы свернули вправо, прошли с дюжину шагов и, только подойдя вплотную, увидели даже не вход, а скорее лаз, что вел куда-то в скалу.
Остановились. Пленный снова заговорил.
— Говорит, что туда не пойдет ни за что. И опять: что не они это сделали…
— Да что там, в конце концов? Может, в ловушку хочет нас завести? Нито, загляни, проверь — что там . кое…
Нито, недовольно покряхтев, повиновался — опустился на колени, потом и на локти, пополз, держа звездник перед собой. Фонарь включил, только отдалившись от входа. С минуту ничего не было слышно. Потом доложил странным, не своим голосом:
— Все понял.
С минуту ничего не было слышно. Потом доложил странным, не своим голосом:
— Все понял. Вылезаю…
Погасив фонарь, вылез. Сказал, глядя в землю:
— Наши там. Были. Сходите, посмотрите. Чужих там нет.
Онго нырнул в лаз. Ход оказался коротким, с одним Коленом. Когда лаз расширился, Онго включил фонарь. Вскоре стало можно выпрямиться. Он посмотрел, освещая. Там были головы. Человеческие. Отрубленные. Свирские. Только головы.
Дюжина, а то и больше. Без глаз. Без ушей. В крови. Пахло кровью. На одной из голов сохранились пышные усы. Раньше они были огненно-рыжими, сейчас на них тоже виднелась кровь. Подофицер Сина. Наверное, и еще кто-то мог там оказаться из их трига, но Онго не стал долго смотреть. Отчаянно заколотилось сердце. Он повернулся. Натыкаясь на стены лаза, выбрался на воздух. Глубоко-глубоко вдохнул. Сказал:
— Всем посмотреть. По одному. И быстро. Сказал, хотя понимал, что после такого зрелища пленных брать, пожалуй, не станет никто. Мучительно захотелось тут же, на месте покончить с этим — с тем, кто уже был ьят. Больших усилий стоило сдержаться.
Посмотрели все. Никто не сказал после этого ни слова. Лишь Онго скомандовал:
— Пошли. К ним.
У входа в караульный грот заметили еще одного ча-сового. Пленник, покупая жизнь, позвал — негромко, как ему было указано: «Это я, на минутку…»
Часовой повернулся на голос — подобравшийся сзади Керо оглушил его прикладом, часовой рухнул без звука. Ворвались. Было темно, только свечка одиноко горела в глубине. Караул спал. Вспыхнули все фонари, что были в группе. Спавшие повскакали с нар, кое-кто — раздетый до белья. Стволы звездников были направлены на них. Но ни одного выстрела не прозвучало. Наступило мгновение тишины. И прозвучал удивленный голос Мори:
— Черт, да это бабы — все до единой!..
Ни одной не убили, даже не ранили, но изнасиловали всех поголовно.
Свирепо. Онго понимал, что сейчас сделать ничего не в состоянии — после того, что увидели в тесной пещерке. Если бы не насиловали, поубивали бы всех: никакого другого выхода не было, не было способа снять ту дикую волну ненависти, что захлестывала каждого из шести, и его самого в том числе. Женщины и сами понимали, что либо так, либо всех перережут, пусть и не их руками все было сделано — но тех, других было уже не достать. И ни одна не стала сопротивляться. Керо неистовствовал. Онго первым понял, что надо хотя бы одному с оружием охранять вход. Однако Сури уже стоял там — со звездником наизготовку, внимательный, как идеальный часовой. Онго понял: не захотел участвовать в насилии. Заметил странный взгляд, каким окинул его Сури, когда Онго, оторвавшись от женщины, приводил себя в порядок. Кажется, только теперь Сури до конца почувствовал, что нет и не будет больше девушки по имени Онго, есть мужик, солдат, даже вот насильник. Хотя и сам Сури, конечно, не вчера еще успел понять, что война — дело грязное. Сейчас он как бы дожидался, пока Онго не взглянет на него; только убедившись, что внимание бывшей женщины обращено именно на него, Сури отвернулся и стал смотреть наружу… Демонстративно, как бы желая показать: вот тебе не изменяю даже здесь, что бы ты сам тут ни творил.
Онго отвернулся, не одобряя такого поведения: ты в группе — вот и будь как все; но ему было почему-то приятно, что Сури не участвует в этом деле. Хотя он, может, просто не хотел, чтобы женщины его запомнили; боялся мести?.. Нары все постанывали, кто-то из женщин вскрикнул — но не от боли…
Наконец, утихомирились. Две женщины — или девушки — тихо всхлипывали по углам, одна — самая старшая, но тоже не обойденная вниманием — вдруг сердито заговорила, очень быстро, обращаясь к Онго, почувствовав в нем начальника.
Две женщины — или девушки — тихо всхлипывали по углам, одна — самая старшая, но тоже не обойденная вниманием — вдруг сердито заговорила, очень быстро, обращаясь к Онго, почувствовав в нем начальника.
— Она говорит, — перевел Нито, — зачем одежду рвали, они ведь не противились. Объясняет, что по их понятиям мы и не люди вовсе, а обуры, это как бы аруки: все, как у женщин, а дудки с шарами — мужские, у людей такого не бывает, а человек обуру не может сопротивляться, это давно известно. Говорит: в чем теперь они на улицу выйдут? Так не полагается, говорит.
— А чего им на улице делать?
Старшая выслушала и ответила еще яростней.
— Она говорит: свои их теперь зарежут, если узнают. Того, кто общался с обурами, близкому родственнику полагается убивать беспощадно освященным ножом, а тело сжигать. Мужья есть, братья есть — обязательно убьют. Она говорит: они теперь только с нами пойдут. Все равно куда.
— Вот еще новости, — проворчал Онго. — А что, правда зарежут?
— Это уж точно.
— Этого нам только не хватало.
— Слушай, командир, а что? Почему не взять с собой? Горянки — бабы выносливые, места знают, даже и помогут при случае. Учиним им допрос, проясним обстановку…
— Да уж ничего не поделаешь… И в самом деле, теперь казалось уже невозможным убить женщин — пусть и не своими руками.
— Ладно. Спроси: вот ей лично что известно насчет того, что они тут охраняли?
Снова последовал обмен непонятными фразами; вопросы, что задавал Нито, становились все длиннее, ответы женщины — тоже.
— Ну, что там, — не утерпел Онго, — есть какая-нибудь ясность?
Разведчик пожал плечами:
— Понимаешь, получается чепуха какая-то. Она говорит, что здесь ничего никогда не было и сейчас нет. Люди не селились, скот не пасли, место это считается вроде бы проклятым с самых давних времен. И за все время, сколько они тут были, никто снизу перевал не проходил. Но вот их мужчины рассказывали, что однажды там ниоткуда появилось вдруг много свиров с какими-то страшными машинами, они там шумели, что-то делали, а потом опять исчезли, словно их и не было. Она говорит: они все поняли, что это вовсе и не свиры были, а подземные аруки — те, что живут в недрах гор. Им, говорит, неизвестно, зачем этот караул здесь поставили, они сами считают, для того, чтобы никого не пропускали, чтобы не нарушать покоя этого места. Якобы давным-давно, много-много лет назад здесь обитали обуры — другие аруки, необычные, бескрыло летающие. И сейчас тут, бывает, творится что-то непонятное: то громы раздаются без дождя, то там, в глубине, с неба изливается голубой свет, такие вот штуки. А снизу даже свои — улкасы не из караула — приходили сюда единственный раз: когда привели пленных — этих, наших. А. вот оттуда, с плоскости, никто и никогда не проходил.
