Все-таки глубоко вошло в Онго солдатское: перед Директором Про-Института, — а по неофициальным сведениям солдат-информа, институт этот на деле был личным разведцентром Вершителя, — Онго вытянулся так, что казалось, напрягись еще немного, и позвоночник хрустнет и разорвется. Сидо смотрел на солдата доброжелательно и в то же время осуждающе. Впрочем, недовольство относилось не к Онго, а к сопровождавшему его чину:
— Что же вы — даже одеть его по форме не смогли? Стыд и срам!
Онго почувствовал, что и самому ему становится стыдно, хотя он тут меньше всего виноват: доставили его к Директору в том, в чем он был и в камере, и раньше в линии, и обмундирование это относилось к категории б/у — бывшее в употреблении. На множество обертышей нового обмундирования в армии, понятно, не хватало потому, что войны не предполагалось, и получилось так, что превратить женщину в мужика и поставить в строй было куда проще, чем обеспечить его ' всем тем, что полагалось по форме. Сидо, конечно, знал об этом, но полагал, вероятно, что уж одного-то солдата обмундировать можно было. Просто никому это не пришло в голову.
— Садись, солдат, — сказал верком, указав на один из стульев за длинным столом. — Остальные свободны.
«Скверно все-таки, — подумал он при этом, — что не знаешь: кто выносит сор из дому. Кто тут работает на Гумо, пока неясно. Вот и приходится осторожничать».
Остальной — тот, кто доставил Онго сюда, встретив и его, и других еще на аградроме на крыше Института, — отсалютовал и вышел. Онго же осторожно опустился на стул, чья обивка была светлой, почти белой, и солдат опасался замарать мебель.
Верком Сидо помолчал с минуту, внимательно разглядывая его. И, кажется, остался осмотром доволен, хотя и не до конца. Это стало ясно из слов, с которых директор начал:
— По виду не скажешь, что ты такой уж лихой. Может, это и не ты вовсе был?
Где был, кем был? Онго не понял, что имел в виду верком, а потому ответил по уставу вроде бы, но на самом деле неопределенно:
— Так точно.
— Что — так точно? Ты это был или кто-то другой?
— Где был? — пришлось все-таки спросить.
— Бестолочь! — сказал верком Сидо. — Я вроде бы ясно спросил: ты начал операцию по захвату сходного туннеля?
«Вот, значит, как это теперь называлось: многозначительно! «Операция по захвату…» Ну, в общем, так ведь оно и было?»
— Так точно, я. Командир трига был сразу же ранен — смертельно…
— Знаю. Значит, ты. Ну, и что же: она была заранее разработана, эта операция, или на ходу соображал? Экспромтом?
Онго ответил честно:
— Замысел был командира. А когда его ранило, стал соображать на ходу.
— Понятно. Значит, командовал тригом?
— Так получилось. Рядом больше никого не было — все в траншеях. И он сказал…
— Ладно, это мне понятно. Что же теперь с тобой делать, а? Как думаешь?
Ты ведь это… обертыш?
— Так точно.
— Может, отпустить домой? Повоевал ты хорошо, всем бы так. Заслужил мирную жизнь… Хватило с тебя войны, солдат? Я прямо сейчас могу скомандовать — и ступай к маме. А? Или еще не навоевался?
Онго проглотил комок. Сейчас — домой? А что там делать? Искать Сури? К чему — теперь-то?
— Не навоевался, господин директор.
— Хочется к пулемету снова?
Как раз к пулемету не очень хотелось. Но…
— Как прикажете.
— Гм. Как прикажу?
Верком Сидо встал из-за своего стола — такого, что на него наверняка мог бы опуститься легкий агралет-двойка, и еще место осталось бы, — обошел его, остановился прямо перед вскочившим с места Онго.
— Приказать я могу всяко. Могу — к пулемету. Но могу и иначе: произвести в офицеры и поручить выполнение непростой задачи. В трудных условиях. Очень опасное дело. Не то что туннель штурмовать. Но, может, самое важное во всей этой войне дело. Где все будет зависеть от тебя лично и от тех, кого возьмешь с собой. Взялся бы?
Необычным было это, конечно: безвестному солдатику поручить дело действительно первостатейной важности. Риск, безусловно. Никто не одобрил бы — и на самом верху, в Высоком Совещании, и ОСС, разумеется. Любая логика была бы против. А что — за? Только одно, чего ни в одном уставе и ни в одном учебнике не написано: поручать важнейшие дела надо не самым заслуженным, но самым удачливым, и именно тогда, когда они находятся на гребне самой удачи, пока везение еще не кончилось. А в этой войне рядовой Онго Ру оказался первым таким, ухватившим судьбу за вихор. И надо было — Сидо чувствовал — ставить на него, как порой на ипподроме интуиция заставляет ставить не на фаворита, а на никому не известную лошадь — на темную лошадку, которая и придет первой…
Он смотрел прямо в глаза солдату, в упор, пристально, чтобы увидеть сразу, если промелькнет в них хоть краешек сомнения, неуверенности, боязни. Но видел только решимость — не слепую, но азартную.
— Так точно, господин Директор, взялся бы.
— Успел подумать?
— Нет. Успел почувствовать. Ого!
— Ну, что же, тогда так и сделаем. Да сиди ты! Верком Сидо вернулся к своему креслу. Сел — даже поерзал немного, чтобы устроиться поудобнее.
— Тогда слушай. Есть такое мнение, что некий военный гений появился в Улке — и на равных соперничает с великим компьютером. Откуда же он взялся?
Улкасские военачальники нам известны давно и наперечет — их возвышения, продвижения, перемещения, отношения с высшими властями — собранием вождей — одним словом, все вплоть до отставки и даже после нее. Так вот, никто из них не стал верховным командующим, сменив на этом посту прежнего, давно и хорошо известного и никакими оригинальными идеями не отличавшегося, все они на прежних местах. Кто-то, совершенно неизвестный? Но не бывает ведь, чтобы человек из рядовых или подофицеров вдруг попал в главнокомандующие — карьера может быть очень стремительной, но все же определимой во времени и пространстве; к тому же такие стремительные взлеты происходят, как правило, во время войны. А тут ведь прошло целое мирное двадцатилетие… Простоуму непостижимо. Нас как-то ухитрились провести, разведке Гумо чем-то заклеили глаза и уши, и она ничего не увидела и не услышала. М-да. Мы ведем какую-то непонятную войну. А если она непонятна — как можно ее выиграть? Мы рассчитывали, что инициатива окажется в наших руках, но наделе она с первого дня принадлежит им.
Правда, им до сих пор не удалось вырваться на оперативный простор ни на одном направлении. Но, может, они вовсе и не хотят этого? А?
Онго лишь пожал плечами, понимая, что его ответа и не требуется.
— ГПК считает, — продолжал Сидо, — что нельзя предпринимать никаких активных действий до тех пор, пока мы точно не выясним, кто же нам противостоит. Вся информация, анализируемая машиной, убеждает ее в том, что не только тактические, но, вероятно, и стратегические установки командования улкасов претерпели коренные изменения. У них возник какой-то единый центр управления войсками — а ведь раньше, как вы помните, общей была лишь задача, но решал ее каждый командир по своему усмотрению. Сейчас картина совершенно иная.
Жесткое руководство из одной точки. При этом остается неизвестным — кто же руководит. Один человек? Группа? Не зная этого, мы — включая ГПК — не сможем построить правильного плана кампании. Следовательно, не сможем одержать победу.
