С болью надо было что-то сделать, переносить ее не было совершенно никакой возможности. К счастью, обучаясь на агра-пилота, она, кроме других полезных знаний, усвоила и приемы борьбы с болью; пилотам Приходится встречаться с нею не так уж редко. Медитация — вот что сейчас ей поможет.
Непродолжительная, но достаточно глубокая. Отвлечься от всех мыслей, от обиды, недоумения, попыток что-то вспомнить; уйти в пустоту, где боли нет и не может быть…
Минут, наверное, через десять она вернулась к действительности; боль за это время пусть и не исчезла со-. всем, но сделалась вполне терпимой.
Онго почувствовала, что больше не может и не хочет лежать. Возможно, потому, что вместо боли в ней вспыхнул гнев; неизвестно, на кого, но сильный гнев, скорее даже ярость. За то, что осмелились с нею сделать — даже не поинтересовавшись ее согласием.
И этот гнев как будто сорвал занавеску, скрывавшую от нее то самое недавнее прошлое, которого она только что никак не могла вспомнить.
Вот, значит, что такое проект «Метаморф».
За то, что осмелились с нею сделать — даже не поинтересовавшись ее согласием.
И этот гнев как будто сорвал занавеску, скрывавшую от нее то самое недавнее прошлое, которого она только что никак не могла вспомнить.
Вот, значит, что такое проект «Метаморф». И солдат — да, вот именно, это был солдат, который хотел переспать с нею — и так и сделал, — солдат этот, выходит, не соврал, когда шепотом поведал о том, что произойдет с нею наутро.
«В последний раз», — сказал он. Значит, то и правда был последний раз ее женского самоощущения?
Ну, самоуправцы проклятые!..
Встать Онго мешало множество проводов — оказалось, что на ее тело налеплено множество датчиков, исправно доносивших приборам о ее состоянии. В два рывка она сорвала с себя всю эту дребедень и рывком встала с койки.
Пошатнулась: почувствовала, что очень слаба. Удивилась тому, что новое приобретение почему-то не мешает, хотя раньше она относилась к мужчинам с некоторым сожалением: таскать на себе такие придатки, да еще не в самом удобном месте! Сейчас подумала об этом мельком и тут же отвлеклась: сильно кружилась голова, и пришлось снова сесть на койку; хорошо еще, что можно было удержаться в сидячем положении. И еще лучше, что никто не мешал… собственно, чему не мешал? Да чему угодно.
Но сорванные датчики, похоже, давали информацию не только на ту аппаратуру, что располагалась в палате, но и куда-то еще — на сестринский пост, наверное. И Онго еще не успела собраться с силами, чтобы вновь попытаться встать, как в распахнувшуюся дверь уже вбежали двое. Первой была сестра, зато второй — мужчина — оказался не врачом, как следовало ожидать, а военным, судя по мундиру с какими-то цветными значками на воротнике. Он показался Онго знакомым. Постой-ка… Тот самый, что ночью? Он, он! И с другой уже? Странно, но она ощутила обиду. Вот наездник! Лихой парень, ничего не скажешь.
Ей невдомек еще было, что время женских обид прошло навсегда.
А вызвана обида была тем, что и солдат, и сестра были непосредственно перед появлением в палате явно заняты чем-то другим — судя по тому, что оба они раскраснелись и глубоко и учащенно дышали; солдат на ходу застегивал куртку, сестра же не успела привести себя в порядок, и не только халат ее был нараспашку, но и кофточка под ним расстегнута донизу, а поскольку под нею ничего больше не было, округлые груди ее оказались совершенно открытыми постороннему взгляду.
Онго невольно взглянула на них, привычно сравнивая со своими. А в следующие мгновения ей пришлось пережить нечто совершенно неожиданное.
Оказалось, что новое ее приобретение способно вести себя самостоятельно, без ее воли и участия. При взгляде на голые груди сестры Онго внезапно ощутила сильное напряжение внизу живота — там именно, где только что испытывала боль; напряжение все усиливалось; она, невольно испугавшись, опустила глаза, и увидела…
Не она одна. Солдат загоготал оглушительно и немелодично, словно гогой заржал, сестра же смутилась и поспешно запахнула полы халата. Состояние Онго между тем продолжалось, она не могла бы ни назвать его, ни определить, но невольно сделала шаг вперед — по направлению к представительнице больничного персонала. Головокружение остановило ее — иначе трудно сказать, что Онго захотела бы сделать.
А солдат-любовник заговорил с Онго, и не деликатно, как, наверное, сделал бы врач, а резко, даже грубо, по-военному:
— Мужик, вот теперь сразу видно, что мужик: не успел в себя прийти, и сразу захотел на бабу. Так держать, Онго, бабские придури отставить! Всегда веди себя как мужик! Даром, что ли, тебя наградили всем прибором? Вот и носи его с честью.
Так держать, Онго, бабские придури отставить! Всегда веди себя как мужик! Даром, что ли, тебя наградили всем прибором? Вот и носи его с честью. И не забывай того, чему я тебя ночью обучал. Жаль, что тебя так сразу — я бы и еще провел с тобою практические занятия. Значит, оклемался?
Слава Творцу. Еще недельку покантуешься, подкормят тебя гормонами и прочим — и хватит, Онго Ру, в строй, поскорее в строй, там твое место пустует, а страну надо защищать — и тебе, солдат, придется этим заняться!
Глава 2. СОЛДАТ ОНГО РУ
С темнотой перестрелка на клине Ком Сот стихла, улкасы, наверняка оставив, как обычно, на деревьях меткачей-«дятлов», сейчас отползали, чтобы, перегруппировавшись, часа через два повторить попытку прорыва где-нибудь в другом месте: горцы нюхом чувствовали, где есть слабина, а где — нет, и никогда не лезли на рожон, но после разведки боем, если успех не обозначался, уходили искать другое место, возможно, более уязвимое. Преследовать их в темноте означало терять людей попусту, и от такой лихости давно уже отказались: она хороша была только для докладов наверх, но не для статистики потерь. Сейчас квадрат-воин Меро, выдвинув посты и выслав ночную — с приборами — разведку для уточнения: действительно ли противник отошел, а также для охоты за «дятлами», чтобы поменьше перестука шло с деревьев, после которого у санитаров прибавлялось работы, разрешил ужинать и отдыхать, выставив дневального в каждом взводе.
Солдат второго класса Онго Ру, второй номер в расчете тяжелого пулемета СКТ (Скорострельный крупнокалиберный триговый), как и весь расчет — шестеро, — поужинал всухомятку: кухни, как всегда, застряли Арук знает где, поварская братия не любила передвигаться в светлое время, а после того как в соседнем квадрате кухня попала в засаду и никто из ее состава не выжил (улкасы даже варевом не воспользовались, выражая свое презрение и отвращение, вылили все на землю и смешали с песком и хвоей), повара стали проявлять прямо чудеса изобретательности, находя каждый раз новые (и правдоподобные!) объяснения того, почему не смогли доставить обед (ужин) на передовую; повара все были воины категории Г, так что серьезно спросить с них у начальства рука не поднималась.
Правда, сухой паек они привозили полной мерой, не скупились, тем самым как бы заранее давая понять, что в следующий раз раньше, чем через сутки, не появятся. Сухомятка сейчас была — консервы из полорогого фарга и сутовые галеты; консервы можно было бы и подогреть — однако пользоваться походными примусами (имевшимися у каждого солдата в ранце), не говоря уже о разведении костров, капитан запретил раз и навсегда: улкасские «дятлы» били по всякому проблеску, даже по сигаретному огоньку, прицелы у них были первоклассные — свирские, понятно, и последних моделей, — какие здесь далеко не до каждого квадрата еще дошли.
