— Измена. Предательство. Какой-то «крот» сидит у нас здесь — у меня, у тебя, а может, и в Высоком Совещании — и находится в курсе всех наших разработок, которые незамедлительно передает противной стороне. Другого варианта я не вижу.
— К прискорбию, и я тоже не вижу другого варианта, — признал Вершитель.
— Но если это все, что ты можешь сказать, то плохо.
— А это не мои функции. Не наши. На то имеется ОСС. Каждый должен знать только то, что ему положено.
— Согласен.
— Интересно, а та информация, которая, по предположению, утекает, носит лишь военный характер или касается и других сторон жизни? Что Говорит по этому поводу всеведущий Гумо?
— А вот мне, Сидо, гораздо интереснее: что думает об этом глава моей разведки верком Сидо? На границе ведут туннель — а вы об этом не знаете, мы готовим операцию, исходя из того, что противника там нет, — а когда начинаем, оказывается, что там их столько, что и мухе некуда ступить, а разведка молчит.
Сидо, я всегда считал, что ты — на своем месте. Однако все последние события заставляют над этим задуматься.
— Хочешь, чтобы я порассуждал вслух? Попытаюсь, я человек дисциплинированный. Туннель? Но ведь граница — не наше ведомство, а Гумо.
Скбпление ул-касов у туннеля? Могу сказать точно: в день, когда принималось решение, их там не было; Не было! Значит, они своевременно получили информацию о принятых нами мерах. Но и это проблема ОСС. Ты задавал Гумо эти вопросы? Или приберег их исключительно для меня?
Вершитель нахмурился:
— Послушай, Сидо. Прекрати эту мышиную возню. Не знаю, чего вы там с секретчиками не поделили, однако ваши с Гумо отношения начинают сильно вредить делу. Кто прав, кто виноват — отложите выяснение до конца войны. А сейчас будьте любезны работать в мире и согласии. Иначе мне придется сделать выводы, и кто-то из вас, — или оба — вынужден будет уйти в отставку. Хотя мне этого крайне не хотелось бы. Поэтому вот мой приказ: сейчас же, прямо отсюда, поезжай к Гумо и, так сказать, заключи с ним перемирие. Буду ждать доклада о результате ваших переговоров. Я и ему дал такие же указания, предупредил о твоем визите, так что ты не окажешься в неловком положении — как видишь, я забочусь даже о твоем самолюбии. И сделай, пожалуйста, так, чтобы работа разведки давала хоть какие-то ощутимые результаты. Потому что уже многие члены Совещания начали…
Да ты и сам знаешь.
— Знаю, — подтвердил Сидо, в голосе его не было радости. — Твой приказ выполню. Доклад последует. Я могу идти?..
Пройдя через множество постов охраны на крышу Дворца Сурганидов, Сидо уселся в ожидавший его агрик и сказал пилоту:
— Давай, полетели в термитник.
Только спокойно, без лихости, маяков и всего такого. Не то кто-нибудь с перепуга еще врежется в нас, и придется потом аэрополиции гадать, которые косточки мои, а которые — пилотские. Кости-то — они, знаешь ли, все более или менее похожи, на них знаков различия нет.
— У меня как раз есть, — возразил пилот, медленно поднимаясь к нужному эшелону. — На правой ноге — два перелома, один титановый штифт.
— Ага, — сказал Сидо, — а у меня на обеих. Смолоду. Так что все равно хватит им мороки. Ты уж постарайся лететь поделикатнее.
Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Туннель, туннель… И в самом деле, почему улки его не использовали для организации хорошего наступления на Ком Сот? То, что в конце концов люди Гумо взорвали его — тут причины ясны, лежат на поверхности. Но вот почему он не использовался для развития военных действий?
Вдруг мысль вспыхнула — ослепительно яркая, такая, что даже виски заломило. Вот ведь как все просто может быть!..
— Нигуси-буси… — пробормотал он под нос древнее ругательство Сурганидов. Ну почему было не сообразить этого раньше?
— Вы что-то сказали, шеф?
— Ничего, — откликнулся он, не открывая глаз. — Лети себе, следи за воздухом. Кстати: ты агролитные батареи давно менял?
— Они у нас в порядке. А с новыми сейчас вообще проблемы. Не для вашего агрика, конечно, а вообще.
Война же его жрет, как пирожки с салом, — без передышки.
— Ну да, — проворчал Сидо. — Агролит. Агролит?..
* * *
Стало жарко. Не столько от солнца, стоявшего уже высоко, сколько от дороги, которая чем выше, тем становилась труднее. Даже местные женщины, а именно они и преодолевали сейчас крутой подъем, шли медленно и дышали с некоторым трудом. Тут, впрочем, свою роль скорее всего играл и нелегкий, видимо, груз, который. каждая из них тащила на спине; груз, заставлявший их сгибаться чуть ли не пополам. Хотя груз похоже, состоял лишь из толстых сучьев, собранных внизу, там, где еще росли деревья, и так нужных наверху, где топить сохранившиеся от неизвестно каких времен печи для тепла и пищи было больше нечем. Правда, древесина тут, в горах, была тяжелой, твердой, на равнинах она ценилась высоко, а тут шла в основном на дрова. А что добывали ее женщины — это было установлено испокон веку. Для того чтобы спуститься в лес, они собирались обычно такими вот кучками — для спокойствия и надежности. Хотя даже сейчас, когда шла война, тут никого чужого быть не могло: в горах все видно и слышно издалека, и появись здесь незнакомые люди, пусть тоже горские, но из других мест, — это стало бы сразу же известно всей округе: связь между поселениями здесь была налажена давно и основательно. Будь кто-нибудь подозрительный замечен — и на одной, другой, третьей вершине густо задымили бы костры. Однако сейчас воздух был прозрачен, и только в самых высоких местах клубились серо-голубые туманы.
Но если все это именно так и обстоит, то приходится сделать вывод: уже замеченный нами ранее отряд, поднимавшийся ночью по тропе в горы, никаких подозрений у местного населения не вызывал; разумеется, он не прошел незамеченным и даже дважды был остановлен улкасскими патрулями. Однако после непродолжительных переговоров в обоих случаях отряд пропустили, даже не потребовав разоружиться; видимо, и на самом деле тут все было согласовано заранее. Зато, пропустив отряд, патрули продолжали нести службу еще бдительнее, как если бы их предупредили о какой-то грозящей опасности. Правда, пока ничего такого им заметить не удалось.
Зато, пропустив отряд, патрули продолжали нести службу еще бдительнее, как если бы их предупредили о какой-то грозящей опасности. Правда, пока ничего такого им заметить не удалось. Женщины с дровами в счет не шли: это было дело обычное, житейское, и ни один горец не унизил бы себя до того, чтобы проверять небольшой бабий караван. Правда, совсем без внимания они не остались: один из бойцов второго патруля, провожая глазами уходящих вверх женщин, уже скрывавшихся в длинных вечерних тенях, сладко причмокнув, сказал старшему:
— Как идут, как задом крутят, а? Слюнки текут! Никто так не ходит, как наши женщины, горские. На что старшой ответил с усмешкой:
— Если будут так ковылять — им сегодня до дома не добраться.
Они были не из этих мест, патрульные, но знали, конечно, где тут живут люди. До ближайшего поселения таким шагом было никак не менее шести часов.
— Далеко приходится ходить за дровами.
— Да, — согласился старшой. — Тут лес низко опустился. У нас лучше жить: и лес, и вода ближе.
