Это был солдат — тот самый, что обещал ей что-нибудь придумать. Сейчас он был — насколько можно было разглядеть в слабом свете, падавшем из коридора через стеклянную дверь, — без оружия и даже в расстегнутой куртке: наверное, сменился на посту и теперь располагал временем. Он и разбудил Онго тем, что откинул тонкое больничное одеяльце и, присев на край койки, положил руку на ее бедро, теплое под длинной, больничной же рубахой.
— Ты что? — Спросонок она не сразу пришла в себя. — Ты… ты зачем?..
— Ты же меня просила, — ответил он громким шепотом. — Да не ори так — сестра услышит! Только сейчас она вспомнила.
— Ну, ты придумал? Выпустишь меня?
— Обещал — значит, сделаю.
Онго хотела вскочить, одеться для побега. Взяв за плечи, он удержал ее в постели:
— Куда разогналась — прыткая!
— Ты же сказал…
— А я что — даром обещал все сделать? Онго на мгновение растерялась:
— У меня мало совсем… Но я достану, принесу тебе, отдам!
— Деньги? Ну вот еще! Стал бы я…
— Не поняла…
Поняла на самом деле, но надеялась, что вывернется как-нибудь. Руки его, однако, показали, что ее слова его мало интересуют.
— Не смеши, — сказал солдат. — Времени мало. Подвинься-ка.
— Не хочу!
Он на миг приостановился:
— Дура! Ты хоть знаешь, что с вами со всеми будет? Сказать?
Ей просто необходимо было знать это.
— Конечно!
— Тогда давай.
— Да иди ты!
Он проговорил, едва не касаясь губами ее ушей:
— Зря не хочешь! Ведь последний раз в жизни.
— Да иди ты!
Он проговорил, едва не касаясь губами ее ушей:
— Зря не хочешь! Ведь последний раз в жизни. В твоей.
Онго не поверила:
— Это как?
— Скажу. Только раздвинь видимые горизонты. «Не смешно, — подумала Онго. И ощутила его руку там, где — ну, как говорится, дальше некуда было. — Господи, вот пристал. Ну не хочу я, не хочу изменять Сури, вообще ничего не хочу…»
Так думала она, одновременно спрашивая:
— Скажешь? Не обманешь?
— За кого ты меня принимаешь!..
«Ну и тяжел! — только и подумала она. — И груб. Но… но… Совсем не то, что было вчера, но…»
И противно было, и нет. А главное — этот уверен был, не то что Сури…
Онго постанывала, сама того не замечая — отчего? Она не смогла бы ответить.
Долго как… Хорошо, что пружин нет в койке — не то лязг шел бы по всему этажу… Уже и не поймешь — мука это, или удовольствие, или еще что-то? Чем это от него пахнет? Казармой, что ли?
Чего у солдата хватало, так это силы. И когда он решил наконец, что полностью удовлетворен, Онго подумала: «Скажи он мне сейчас «Беги!» — хватило бы у меня сил подняться? Не человек, а бык какой-то безмозглый. Сури… Если бы сейчас тут был Сури…»
— Ну, получил свое? — спросила она, стараясь, чтобы вышло не слишком грубо. -Тогда я собираюсь.
— Да? И куда бы это?
— Домой. Ты же обещал.
— Ты всерьез? Я пошутил, понятно.
Впрочем, она и так была уверена, что обманет. Поняла вдруг — пока он трудился на ней. Но решила возмутиться. И заплакать. Что тут же и выполнила.
Это, кажется, на него подействовало. Он проворчал:
— Свой долг нарушать нельзя, хотя ты это еще узнаешь.
— Это как? Говори. Хоть одно слово сдержи! Ты же мужик!
Похоже, что ему и самому не хотелось остаться кругом прохвостом. А может, эта информация к его долгу не относилась. Во всяком случае, он быстро и толково объяснил Онго, что произойдет с нею и всем остальным, как он назвал, цветником.
Услыхав, она в первый миг ощутила ужас. А когда солдат уже ушел, она снова заплакала — теперь уже по-настоящему, над своей судьбой, которая, не успев расцвести, вдруг ломалась.
И лишь ближе к утру немного успокоилась. Потому что чем дальше, тем стыднее становилось ей оттого, что позволила какому-то солдату воспользоваться собою — и даже, кажется, ей самой это немножко понравилось.
Хорошо ли быть женщиной, если с тобой могут вот так поступить? Сейчас ей казалось, что не просто плохо, а отвратительно. И не подумалось, что ведь можно было не уступать. Вот мужики: веришь им, а получается дрянь. Может, и к лучшему будет то, о чем он ей рассказал?
Она все же уснула, так и не успев в этом разобраться.
* * *
Операционный зал клиники человеку со стороны мог показаться громадным: сорок восемь ростов на двадцать четыре — следовательно, площадь его составляла тысячу сто пятьдесят два квадратных роста. Если учесть, что на один стол со всей бригадой и сопутствующим оборудованием требовалось не менее шести квадратных ростов, то станет ясно, что в зале этом могло разместиться около двухсот столов, а совсем точно — сто девяносто два, как оно на самом деле и было.
Правда, в обычное время использовалась хорошо если одна пятая часть этих столов — лишь один угол операционной; однако клиника эта, построенная недавно, с самого начала была рассчитана на Проект; такие же клиники были воздвигнуты в каждом более или менее заметном городе Свиры; подано это было общественному мнению как забота о народном здравии. Но вот наступили критические дни, и зал заполнился весь — и хирургами, на этот случай вызванными со всех концов округа, и пациентами. Сейчас на каждом столе оперировали, а те, кому предстояло через часок в свою очередь возлечь на ложе страданий, уже ждали, подготовленные.
Операция на всех столах делалась одна и та же; серьезная, но давно и до мелочей отработанная на трупах, и потому проходившая (учитывая ее сложность) быстро и успешно: девяносто два процента оперированных, по прикидкам, должны были выздороветь и стать готовыми сыграть свою роль в истории. Ну а остальные восемь — ну что вы хотите в конце концов: полного счастья, как говорится, не бывает, как и полного успеха тоже.
Вошедшему сюда могло показаться, что в зале, в котором одновременно работали более тысячи человек, царит тишина. На деле же было не так, потому что за операционным столом участникам работы волей-неволей приходится по ходу действия обмениваться какими-то репликами или хотя бы просто требовать очередной инструмент; вспомогательная техника тоже управлялась голосовыми командами: нажимать кнопки тут было бы некогда. Так что на самом деле в зале стоял непрерывный, хотя и негромкий гул; однако благодаря ухищрениям архитекторов и строителей шумок этот не растекался по всему залу, а поднимался куда-то вверх, к высокому потолку, где его могли бы слышать лишь находящиеся на смотровых галереях — куда, впрочем, в эти дни никого не пускали.
Зал работал, как хорошо отлаженный конвейер. Вот очередная операция благополучно завершена, последний шов наложен, все заклеено, минутная передышка, пока стол вместе с прооперированным укатывают на бесшумных роликах, а его место занимает другой, на котором пациентка уже под наркозом. И снова все сначала: подключение датчиков, разрез, еще один и еще; осторожное, хотя и без промедления, извлечение всего, что должно быть извлечено, пересечены сосуды и нервы. То, что изъято, тут же укладывается материальным врачом (смешное название, правда? Но точное: этот медик и занимается только материалами — тем, что извлечено, и тем, что придет на замену). Быстро осушается полость, кровь сохраняется: она оперируемому еще понадобится. И вот команда этому самому материалисту: «Имплантат!» А все уже готово, осталось только вскрыть контейнер (секундное дело) и передать оператору. Вот и это сделано. Работа в области паха занимает большую часть времени: сорок минут, потому что много возни с включением новых тканей в нервную, кровеносную, лимфатическую системы. Теперь надо подняться выше; вот сделано и это. Пришла пора установления совместимости новых тканей; это в Сви-ре умеют делать уже лет шестьдесят. Беглая проверка, сестра пересчитывает инструменты. Вот согласование тканей завершено — можно шить. Это была вторая операция; после нее участникам полагается десятиминутный отдых, через десять минут они, сменив накидки и перчатки, снова окружат новый стол, и отсчет времени начнется заново.
