— Звать-то тебя как, увечный? — сочувственно спросил он. — Или тоже не помнишь? Да-а, старость — не радость… — Врач посмотрел на котел и добавил грустно-задумчиво: — И молодость — гадость!
— Мне двадцать семь лет, сэр! — сверкнул глазами «дед». — И я помню, как звучит мое имя!
— И как же?
— Хайден Эйгон к вашим услугам, — чуть склонил голову старик. — А вас?
— Ильин. Аркадий Ильин, — не ударил в грязь лицом медик, тоже кланяясь, насколько позволял крюк, — приятно познакомиться, жаль, обстановка не слишком располагает… Стой, так ты американец, что ли?
— Кто?
— Из Штатов, да? Или из Англии, судя по прикиду… Только не ври, что русский, — все равно не поверю! Говоришь хорошо, да уж больно глаза незамутненные, с пяти шагов видно — заграница!
— Я из… из… я не помню! — с тоской сказал Хайден. И удивился.
Аркадий Ильин, — не ударил в грязь лицом медик, тоже кланяясь, насколько позволял крюк, — приятно познакомиться, жаль, обстановка не слишком располагает… Стой, так ты американец, что ли?
— Кто?
— Из Штатов, да? Или из Англии, судя по прикиду… Только не ври, что русский, — все равно не поверю! Говоришь хорошо, да уж больно глаза незамутненные, с пяти шагов видно — заграница!
— Я из… из… я не помню! — с тоской сказал Хайден. И удивился. Сначала тому, что расстроен, а потом тому, что удивился. Он не помнил почему, но твердо знал — ни страх, ни любопытство, ни что-либо подобное ему недоступно! Так отчего же… и в голове какой-то туман…
— Ты по профессии кто? — не отставал Аркаша. — Историк? Нет? А кто? Универ какой заканчивал?
— Не помню.
— Ой как все глухо-о… — Звезда вирусологии задумчиво покрутил в руках шлем и тихо ойкнул: на гладкой металлической поверхности темнела хор-рошая такая вмятина! Вмятина была полукруглой, глубокой и имела подозрительные очертания чьей-то пятки…
«Чтоб у меня кардиограмма выпрямилась! Это ж не иначе как моих рук… то бишь ног… то бишь, тьфу ты, ноги дело! В реке еще… Вот уж въехал так въехал, Брюс Ли отдыхает! То-то, я гляжу, старикан в детство впал… Амнезия, посттравматический синдром?»
— Ты вот что, приятель, не раскисай! — преувеличенно бодрым тоном сказал пристыженный микробиолог, втайне надеясь, что его случайная жертва подробностей своего увечья так и не вспомнит. — Это явление временное… — Он отвлекся на хлопочущую у очага великаншу и добавил: — Весьма временное. Вон тот котелок видишь?
— Вижу.
— Это для нас.
— Мыться будем?
— Вообще-то вариться, но одно другому не мешает… Дед! Ты слепой?! Кушать нас будут, ку-шать!
— Как это?!
— Обыкновенно! Кости в суп, уши — на холодец! Меня, пока сюда несли, детально просветили в смысле меню…
— Меня… будут… есть? — с запинкой переспросил контуженный.
— Да!
— Меня? Хайдена Эйгона? Барона Эйгона Эндлесского?! Съедят?! — даже не ужаснулся, а искренне возмутился рыцарь. И опять удивился. Он — злится? Странно. Непонятно почему, но как это странно! Такое ощущение, что долгое время не дышал, а потом…
— Съедят, дружок, и за милую душу… Барона? Ты сказал — барона? Ты что, аристократ?! Настоящий?!
— Род Эйгонов древнее королевского, — пожал плечами Хайден (взял себе на заметку — вспомнить, кто такие эти Эйгоны?) и поерзал на крюке. Прочный. — Сэр Аркадий, мне не нравится это место. Надо отсюда уходить.
— Ага… попробуй! — Ильин кивнул на Пециллу. Та, напевая, сыпала в котел какие-то пахучие специи. — Тетенька на плотный ужин настроилась. И муженек у нее опять же… Репа — во! Плечи — во! Спина — как футбольное поле! Да сам посмотри, вон он как раз на пороге нарисовался…
Хайден повернул голову и оценивающе оглядел трусящего к костру Барбуза с вязанкой хвороста на спине. Ну да, красотой не блещет, изящным телосложением — тоже, но уложить такого опытному рыцарю большого труда не составит.
— Гимры больше, — сказал барон. — Но мы их били.
— Кто — «мы»? И кто такие «гимры»?
— Не помню… — Хайден потянулся к ножнам и тихо выругался — проклятый доспех заржавел напрочь! Сгибались только пальцы на перчатках. Ладонь на рукоять меча положить еще можно, но чтобы его вытащить и тем паче хотя бы раз замахнуться — об этом, увы, не могло быть и речи…
— Сэр Аркадий…
— Ой, слушай, да брось! Ну какой я сэр, мы же не в Англии… Давай на «ты»! Все равно скоро в одном котле кипеть будем…
— Я не хочу кипеть в котле.
— Так и я не хочу. Но что-то мне, знаешь ли, подсказывает, что наше согласие здесь никому не требуется…
— Возьмите мой меч и зарубите обоих. Они стоят спиной, очень удобно, — абсолютно серьезно и по-деловому подсказал барон.
Аркаша уставился на него широко раскрытыми глазами:
— Зарубить? Ты… обалдел, что ли?! Это тебе не кочан капусты, это же живые люди!!
— Это людоеды. И есть они собираются нас с вами. Если бы я мог двигаться, я бы вас не просил. Берите меч, сэр!
— Ни за что! — яростно замотал головой молодой медик, который в своей жизни ни разу никого не убивал, кроме разве что вирусов и тараканов, и то последних не без смутных угрызений совести. — Я — врач, а не убийца!
— Вы — самоубийца! — вышел из себя Хайден. Удивляться своей реакции уже не стал — не до того было…
— Именно — самоубийца! Как догадался?! — хмыкнул Аркаша. — Кроме того — с таким диагнозом, что мама не горюй! А раз уж все равно помирать, так и незачем лишними грехами сверх меры отягощаться… Я, между прочим, на вакантное место в раю рассчитываю!
— Тогда я сам! Снимите меня отсюда!
— Каким каком?! Я так же, как и ты, на вешалке болтаюсь! А рук на спине у меня нет, если ты еще не заметил! Были бы — давно б смылся уже…
— Подпрыгни на крюке, остолоп, — негромко, почти ласково, посоветовал начинающий звереть барон, — ремень порвется, вниз упадешь… а потом — снимай меня, и я тебе покажу, как у нас в семье поступали с трусами!!
— Ах так?! Трус я, да?! — возмутился Аркадий, замахиваясь на обидчика его же шлемом. — Ну и виси тогда тут до второго пришествия, банка консервная! Я — трус?! Да я… я… я уши драл, я Киев брал, я компьютер два раза видел!! И таких, как ты, махровый пережиток феодального строя… У-у-пс! Гражданочка, вы зачем такой большой ножик в руки взяли? Уберите от греха, не дай бог, ведь порежетесь и все равно не умрете…
К ним неторопливо приближалась позабытая в пылу спора людоедка. В руках у нее поблескивал широким лезвием мясницкий тесак. Последнее обстоятельство Ильину совершенно не понравилось. Особенно если учесть, что нежный взгляд великанши был обращен исключительно в его сторону, а отнюдь не на грязного непрезентабельного барона, которого, ко всему прочему, перед употреблением надо было еще и из заевших доспехов выковырять…
— Ха-а-айден!!
— А что я могу сделать, сэр? — спокойно осведомился тот, глядя в потолок. Собственно, Аркашу ему было не жалко — в отличие от гнева и гордости, сострадание в нем почему-то не проснулось… просто хотелось проучить упрямца.
Собственно, Аркашу ему было не жалко — в отличие от гнева и гордости, сострадание в нем почему-то не проснулось… просто хотелось проучить упрямца. — Я же этот… как вы сказали? Пережиток?
— Я беру свои слова обратно!
— Раньше надо было брать, и не слова, а меч, пока предлагали. Счастливого пути, сэр Аркадий…
— А-а-а!!!
Великанша примерилась и взмахнула тесаком…
