Лично я провел остаток утра на скале. Она возвышалась над пляжем, и здесь мы сидели вдвоем с Сунь Липин. Я еще надеялся, что последствия прошлой ночи испарятся из моего организма раньше, чем кончится действие обезболивающего. Судя по небу, погода обещала улучшиться. Висевшая над морем серость начала с запада перемежаться клочками синего неба. На востоке еще виднелся дым от Заубервилля, замаскированный уходящими к горизонту облаками.
Мутное состояние не прошедшего до конца похмелья в сочетании с дозой болеутоляющего делали впечатление от вечера вполне мирным.
Развеялся и дым от обстрелянных наноколоний, о котором говорил Хансен. Когда я поделился с Сунь своим впечатлением, она только пожала плечами. Похоже, не я один наслаждался ощущением мирного вечера. Наконец я спросил:
— А тебя что?нибудь беспокоит?
— В ситуации вообще? — Она задумалась. — Знаешь, я бывала в худшем положении.
— Конечно, раз тебя убили.
— Конечно, да. Но я имела в виду другое. Наносистема — это действительно предмет для беспокойства, но… Даже если опасения Матиаса Хэнда обоснованны, вряд ли она способна достать «Нагини» в полете.
Я тут же вспомнил про того наноробота, о котором рассказывал Хэнд. Скорострельная пушка в виде кузнечика. Хэнд не рассказывал этого на брифинге.
— А семья в курсе, чем ты зарабатываешь на жизнь?
Сунь слегка удивилась вопросу:
— Да, конечно. Военную карьеру первым предложил отец. Хороший способ развить свои способности за их деньги. А у военных всегда есть деньги. Так говорил отец. Оставалось решить, чем заняться и за что они станут платить. Конечно, он не предполагал, что будет война. И вообще, кто думал об этом двадцать лет назад?
— Да уж.
— А твои?
— Мои кто? Отец? Не знаю. Последний раз я видел его лет в восемь. По личной шкале — почти сорок лет назад. Более ста календарных.
— Извини.
— Не стоит. С тех пор, как он ушел, моя жизнь сильно переменилась к лучшему.
С тех пор, как он ушел, моя жизнь сильно переменилась к лучшему.
— Не считаешь ли, что он бы тобой гордился?
Я засмеялся в голос.
— Да, разумеется. Истинно так. Ведь он ценил насилие, мой старик. Покупал сезонный билет на бои без правил. Он никогда не занимался спортом, так что был ограничен в спарринге. Только беззащитные — женщины и дети. — Я закашлялся. — Ладно, теперь все равно. Он мог бы гордиться тем, что я сделал со своей жизнью.
Несколько секунд Сунь молчала, потом опять спросила:
— А твоя мама?
Я отвернулся, словно пытаясь вспомнить. Оборотной стороной проводившихся в корпусе тотальных психологических практик было то, что события прошлой жизни теряли четкость, лишаясь деталей. Вас будто уносило от них на лифте. Скорее даже на ракете. В свое время я страстно этого желал. Теперь не был так уверен. Я просто почти ничего не помнил. И медленно произнес:
— Думаю, она обрадовалась, найдя меня в списках завербованных. Устроила дома чайную церемонию. Пригласила гостей со всего квартала. Уверен, она гордилась мной. К тому же семья нуждалась в деньгах. Ей нужно было кормить троих — меня и двух младших сестренок. После ухода отца мама работала как могла, но жили мы плохо. А с началом моей службы доходы семьи утроились. На Харлане солдатское жалованье выглядело большими деньгами. И Протекторат денег не жалел — нужно было как?то конкурировать с бандитами из якудза и квеллистами.
— Она знает, где ты?
Я с сомнением покачал головой.
— Меня не было слишком долго. В корпусе не принято высаживать Посланников там, где они выросли. Меньше вероятность, что возникнет сочувствие к тем, кого должен убивать.
Сунь кивнула.
— Да. Обычная предосторожность. И она имеет смысл. Но ты ведь уже не Посланник. Почему не вернулся домой?
Я безрадостно улыбнулся.
— Да, чтобы сделать карьеру бандита. После увольнения из корпуса вряд ли бывает иной выбор. И к тому времени мать вышла замуж вторично, за офицера?вербовщика из Протектората. Представляешь такое воссоединение? Я — нет.
Сунь долго молчала. Казалось, ушла в созерцание береговой линии или чего?то ждала.
— Мирный вид, как считаешь? — Я сказал просто так, чтобы разрядить молчание. Она кивнула:
— Да, если не вдаваться в детали. Особенно на структурном уровне. Здесь идет битва, и мы ее проигрываем.
— Это правильно, но настроение мое улучшается.
По лицу Липин пробежала усмешка.
— Извини. Трудно рассуждать о спокойствии, когда по одну сторону от нас мертвый город, по другую — вообще неизвестно что, находящееся за гиперпространственными воротами. А вокруг, в горах, — целая армия наноколоний, и сам воздух несет смертельную дозу радиации.
— Ну вот, теперь ты расставила все по местам…
Она опять улыбнулась.
— Ковач, это моя работа. Провожу много времени, объясняясь с машинами на уровне, невозможном для восприятия нормальной человеческой психики. Если этим зарабатываешь себе на жизнь, начинаешь видеть проблемы там, где их не видят другие люди. Посмотри. Видишь это море, спокойное и ласковое, под безмятежными лучами солнца? Картина вполне мирная, правда? Но в глубине ведут непримиримую борьбу за существование миллионы существ. Видишь, трупы чаек почти исчезли. — Она поморщилась. — Хотя плавать я не буду. Даже теплые солнечные лучи несут с собой заряды частиц субатомарного размера, которые способны разорвать на части все, что не обладает достаточным уровнем защиты. Понятно, что защита такого рода уже есть у тех существ, что живут здесь давно — благодаря миллионам их погибших предков, павших ради выживания десятка?другого нынешних видов.
— Хм… мир — иллюзия? Звучит как слова отрекшегося от церкви монаха.
— Не иллюзия, совсем нет. Просто все относительно. И все это, этот мир, это спокойствие куплены ценой их противоположности — где?то, когда?то.
— И что, это держит тебя в армии?
— Мой контракт — вот что удерживает меня в армии. И служить еще лет десять как минимум. Если честно… — И она с сомнением пожала плечами. — Возможно, останусь на сверхсрочную. К тому времени война уже закончится.
— Война будет всегда.
— Только не на Санкции IV. После разгрома Кемпа введут достаточно жесткий режим. Политика станет иной, и Картель больше не выпустит власть из своих рук.
В этом я сильно сомневался, особенно вспомнив восторженные речи Хэнда по поводу снятия лицензионных ограничений для корпораций. Вместо возражений пришлось ответить уклончиво:
— Политика убивает так же, как война.
— Меня уже убивали. Посмотри, разве я стала хуже?
— Хорошо, Сунь, я сдаюсь.
Внутри нарастала новая волна — ощущение, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах.
— Знаешь, а ты жестко стелешь, черт побери. И скажи про это Крюиксхэнк. Ей понравится.
— Не думаю, что нужно вдохновлять Иветту Крюиксхэнк. Она молода и способна взять от жизни свое.
— Наверное, ты права.
— А если показалось, будто я «жестко стелю» — вовсе не хотелось создавать именно это впечатление. Однако я солдат, причем контрактник, и было бы глупо возмущаться своим положением. Это мой выбор. Выбор, а не призыв на срочную.
— Да ладно, эти дни — вот что…
Мой ответ прервался в момент, когда я заметил Шнайдера, спрыгнувшего из носового люка «Нагини» и бегущего в сторону пляжа.
— Куда это он?
Под нами из?за скалы появилась Таня Вордени. Она просто шла, направляясь к морю, но в ее появлении было что?то странное. Показалось, с одной стороны ее плащ мерцал синим, переливаясь до боли знакомым узором.
