Гротеск

Гротеск

Автор: Нацуо Кирино

Жанр: Проза

Год: 2011 год

Нацуо Кирино. Гротеск

Часть 1

Схема воображаемых детей

1

Стоит взгляду зацепиться за какого-нибудь мужика, как я тут же ловлю себя на мысли: а какой бы у нас получился ребенок? Это уже почти вторая натура. Причем совершенно не важно, красивый человек или урод, пожилой или молодой, — в голове все равно рисуется образ нашего с ним произведения.

Если у партнера волосы окажутся совсем не мои — светло-каштановые и мягкие, словно кошачья шерстка, — а черные как смоль и жесткие, то у ребенка они, наверное, получатся что надо — прямые, гладкие, мягкие. Я начинаю прокручивать будущее по лучшему сценарию, но потом доходит и до диких картин совершенно противоположного свойства.

Что получится, если эти тонюсенькие бровки прилепить прямо над моими глазами с характерными двойными веками? Или в мой аккуратный носик врезать эти ноздрищи? Приладить к моим полным, высоким в подъеме ногам эти костлявые коленки и квадратные ногти? Я могу перебирать варианты без конца, а воображаемые дети тем временем превращаются в уродцев, вобравших в себя все недостатки родителей.

Я буравлю глазами объект, и он начинает думать, что я от него без ума. Из-за этого временами возникают забавные недоразумения. И все равно любопытство всегда берет верх.

Когда сперматозоид сливается с яйцеклеткой, возникает совсем новая клетка — рождается новая жизнь. На свет появляются новые существа — самых разных видов и форм. Но разве не бывает так, что сперматозоид и яйцеклетка живут как кошка с собакой, грызутся друг с другом? Не станет ли их детище — вопреки всем ожиданиям — патологией? И наоборот, при сильном взаимном влечении оно может оказаться куда прекраснее своих создателей. Потому что одному богу известно, что у сперматозоида и яйцеклетки на уме.

В такие минуты у меня в голове мелькает схема с моими воображаемыми детьми. Получается что-то вроде картинок из учебников биологии или естествознания. Помните? На них рисуют вымерших животных, чьи облик и повадки реконструированы по выкопанным из земли окаменелым костям. Картинки эти обычно ярко раскрашены, а ископаемая живность показана в море или в воздухе.

Вообще-то я с детства страшно боялась таких картинок. Может, потому, что они чем-то притягивали меня. Терпеть не могла открывать учебники, но деваться было некуда. А раз так, я находила эти самые страницы, стараясь, чтобы никто не заметил, и тайком начинала их рассматривать.

Я до сих пор помню животных из Бёрджеса, воссозданных художником по найденным в Скалистых горах окаменелостям кембрийского периода. На картинке в учебнике — множество самых невероятных морских тварей. На самом дне, в песке, кишат Hallucigenia со спинами, утыканными таким множеством колючек, что этих тварей можно запросто спутать со щеткой для волос; пятиглазые Opabinia, извиваясь, прокладывают путь среди камней и скал; Anomalocaris с похожими на огромные крючки щупальцами курсируют во мраке морских глубин в поисках добычи. То, что рождается в моем воображении, напоминает эту картину. Фантастическая схема, на которой многочисленные дети — плод моих вымышленных романов с мужчинами — плещутся в воде.

Я почему-то никогда не думаю о том, как мужчины и женщины делают детей. У меня на работе молодые девчонки насмехаются над мужиками, которые им не нравятся: «Прикинь, до такого дотронуться — меня прямо корчит!» Я об этом не думаю. Все, что касается секса, пропускаю и сразу перехожу к детям — к тому, как они будут выглядеть. Впрочем, не исключаю, что я слишком зацикливаюсь на этом.

Приглядевшись, вы сможете заметить, что я полукровка. Мой отец — швейцарец с польскими корнями. Рассказывали, что отец его отца, то есть его дед, был учителем и бежал из Германии от нацистов в Швейцарию.

Отец занимался внешней торговлей.

Звучит вроде бы внушительно, но он всего лишь покупал за границей дрянной дешевый шоколад и печенье. В детстве отец так ни разу и не дал мне попробовать эту ерунду.

Жили мы очень скромно. Покупали только японское — еду, одежду, даже школьные тетрадки. Вместо международной школы меня сдали в обычную начальную. Мои карманные расходы были под строгим контролем; даже на домашнее хозяйство денег выдавалось меньше, чем считала нужным мать.

И дело не в том, что отец решил всю жизнь прожить с женой и детьми в Японии. Просто он был слишком скуп. Лишнюю иену отказывался потратить. И конечно же, сам решал, какая иена лишняя, а какая — нет.

Вот вам доказательство. В горах, в префектуре Гумма, отец обзавелся лишь крошечным домиком, чтобы проводить там выходные. Он там рыбачил и расслаблялся. У нас вошло в обыкновение на ужин есть бигос, приготовленный так, как любил отец. Бигос — это польское тушеное блюдо из кислой капусты, овощей и мяса, которое едят у них в деревне.

Его японская жена наверняка не выносила такую стряпню. Когда отцова фирма закрылась, он забрал семью и вернулся в Швейцарию. Я слышала, что мать каждый день варила там рис по японским правилам и отца передергивало, когда он видел его на столе. Я осталась в Японии одна и точно не знаю, но мне кажется, что своим рисом мать мстила отцу за бигос. Скорее всего, за эгоизм и скупердяйство.

Как мне рассказывала мать, когда-то она работала у отца, в его фирме. Я строила в голове романтические картины нежной любви, расцветавшей между молодым иностранцем, владельцем маленькой фирмы, и работавшей на него местной девушкой. Но на самом деле мать до этого уже побывала замужем, но ничего хорошего из этого не вышло, и она вернулась на родину, в префектуру Ибараки. Потом нанялась к отцу в горничные. Так они и познакомились.

Я все собиралась подробнее расспросить об этой истории деда, маминого отца, но бесполезно. Он уже совсем одряхлел, ничего не понимает и не помнит. Для него мама все еще жива, такая же прелестная девчушка в школьной форме. Ни отца, ни меня, ни моей младшей сестры для него просто не существует.

У отца — обычная для белого человека внешность. Он может показаться маленьким и щуплым. Не особенно красив, но и не урод. Во всяком случае, японцу было бы трудно выделить его в толпе европейцев. Как для белых все азиаты на одно лицо, так и для азиата отец — всего лишь типичный белый.

Описать вам его? Белая кожа с легким румянцем. Запоминающиеся глаза — есть в них некая вылинявшая печальная голубизна — иногда вдруг загораются неприятным вульгарным блеском. Единственная по-настоящему привлекательная черта — блестящие каштановые волосы с золотистым отливом. Сейчас они, наверное, побелели и вылезли на макушке. Носит темные деловые костюмы. Если вы встретите уже начавшего стареть белого, на котором даже в середине зимы будет бежевый пыльник, знайте: это мой отец.

Японский отец знает неплохо, во всяком случае — разговорный. Одно время он любил мать. Помню, когда я была маленькой, он часто говорил: «Когда ваш папа приехал в Японию, ему сразу захотелось вернуться домой. Но вспыхнула молния, парализовала его, и он не смог уехать. Этой молнией была ваша мама».

Думаю, это правда. Вернее, когда-то было правдой. Родители кормили нас с сестрой выдуманными романтическими мечтами, словно сладкими конфетами. Мечты постепенно рассеивались, пока наконец не развеялись окончательно. В свое время я расскажу об этом.

Если говорить о матери, то сейчас я смотрю на нее совсем не такими глазами, как в детстве. Тогда я считала, что во всем мире нет никого красивее. Но, став взрослой, поняла, что внешность у нее была самая обыкновенная. Ничего особенного даже для японки. Большая голова, короткие ноги; лицо плоское, фигура так себе. Близко посаженные глаза, небольшой правильный нос, выдающиеся вперед зубы. Она была слабохарактерная и во всем подчинялась отцу.

Отец командовал ею как хотел. Стоило матери хоть в чем-то ему возразить, на нее обрушивался целый поток слов. Мать была простушка; по сути — прирожденная неудачница. Думаете, я сужу ее слишком строго? Мне это никогда не приходило в голову. Почему я так непримирима к матери? Давайте над этим подумаем.

А вот о сестре говорить мне совсем не хочется. У меня была сестра, на год младше. Ее звали Юрико. Юрико… даже не знаю, как сказать… одним словом, она была чудовище. Она была так красива, что даже страшно.

Кто-то засомневается: разве может красота быть чудовищной? В конце концов, красивой быть куда лучше, чем безобразной. Такова общепринятая точка зрения. Только вот бы те, кто ее придерживается, хоть раз взглянули на Юрико.

Люди, видевшие Юрико, сначала поражались этой красоте. Затем ее сверхидеальная внешность начинала утомлять, и в итоге от самого присутствия Юрико, со всем ее совершенством, становилось жутко. Если вы полагаете, что это неправда, в следующий раз я покажу вам ее фото. У меня с детства к ней такое чувство, хотя я ее старшая сестра. Думаю, вы со мной согласитесь.

Порой мне приходит в голову: не от того ли умерла мать, что родила чудовище — Юрико? У двух людей с обыкновенной внешностью появляется на свет немыслимая красавица. Это же ужас!

Есть японская пословица: коршун родил ястреба. Имеется в виду, что выдающийся ребенок может родиться и у самых обычных родителей. Однако Юрико не была ястребом, не имела мудрости и храбрости этой птицы. Довольно простая, не злая. У нее просто было дьявольски красивое лицо. И это уже само по себе наверняка страшно беспокоило мать — с ее-то заурядной азиатской внешностью. Конечно, и меня это раздражало.

Хорошо ли, плохо ли, но хватит одного взгляда, чтобы понять: во мне есть сколько-то азиатской крови. Быть может, поэтому людям нравится мое лицо. Его западный оттенок привлекает японцев, вызывает у них интерес, а иностранцы видят в нем восточный шарм. Или мне так кажется. Забавные существа люди. В лицах несовершенных, говорят они, чувствуется характер и человеческое обаяние. А лицо Юрико внушало страх. И в Японии, и за границей люди реагировали на него одинаково. Ребенком Юрико вечно выделялась из толпы, хотя мы были сестры, даже погодки. Удивительно, как могут передаваться гены. Случайно, без всякой системы. Или это была мутация? Наверное, поэтому, глядя на мужчин, я представляю, какими могли бы получиться мои собственные дети.

Возможно, вы уже знаете, что Юрико умерла два года назад. Ее убили. Полураздетое тело обнаружили в дешевой квартире в Синдзюку. Убийцу сразу не нашли. Отца это известие не слишком огорчило, он так и не приехал из своей Швейцарии. Стыдно сказать, но красавица Юрико выросла и покатилась под гору. Превратилась в дешевую шлюху.

Если вы думаете, что гибель Юрико стала потрясением для меня, то это не так. Ненавидела ли я ее убийцу? Нет. Как и отца, правда о случившемся меня совершенно не волновала. Юрико всю жизнь была чудовищем; для нее такой неестественный исход стал вполне естественным. Я же, напротив, человек совершенно обыкновенный. Сестра выбрала себе совсем иную дорогу.

Может показаться, я бессердечная. Но ведь я уже объяснила, что к чему. Юрико с детства была обречена быть не как все. Судьба может ярко улыбаться такой женщине, но у этой улыбки длинная и мрачная тень. Беда неизбежно должна была настичь.

Мою одноклассницу Кадзуэ Сато убили через год после смерти Юрико. С ней произошло то же самое. Кадзуэ нашли в какой-то квартире на первом этаже в Маруяма-тё, недалеко от Сибуя, в растерзанной одежде. Говорят, обеих обнаружили только где-то на десятый день. Страшно даже представить, в каком состоянии были тела.

Днем Кадзуэ работала в серьезной фирме, а по вечерам занималась проституцией. Поэтому слухи и разговоры вокруг этого происшествия не стихали несколько недель. Потрясло ли меня заявление полиции, что оба убийства мог совершить один и тот же преступник?

Скажу честно: происшедшее с Кадзуэ шокировало меня сильнее, чем смерть сестры.

С Кадзуэ мы учились в одном классе. Обыкновенная девчонка, ничего особенного. Совсем не красавица и все же погибла так же, как Юрико. Просто не укладывалось в голове.

Вы можете сказать, что это я свела Кадзуэ с Юрико, именно с меня началось их знакомство. Из-за этого она и умерла. Может, тяготевший над Юрико злой рок как-то повлиял на жизнь Кадзуэ. Почему мне так кажется? Сама не знаю. Просто кажется, и все.

О Кадзуэ я знаю не много. В старших классах мы вместе учились в престижной частной женской школе. Тогда Кадзуэ была страшная худышка — кожа да кости — и нескладеха. Ни капельки не симпатичная, зато училась прилично. Всегда норовила привлечь к себе внимание и любила разглагольствовать перед другими, показывая, какая она умная. Гордая, Кадзуэ стремилась обязательно быть лучшей во всем. Она прекрасно понимала, что своей внешностью никого не удивит, и, думаю, поэтому, чтобы с ней все носились, всячески хотела показать: я — не такая, как другие. Я ощущаю в таких личностях темную, негативную энергию, настолько осязаемую, что ее, кажется, можно потрогать руками.

Эта моя восприимчивость и притягивала Кадзуэ. Она мне доверяла и при каждой возможности старалась заговорить со мной. Домой к себе приглашала.

Мы обе поступили в университет, с которым у нашей школы были связи, но тут вдруг скончался отец Кадзуэ. После этого она изменилась. Вся ушла в учебу и начала отдаляться от меня. Вспоминая сейчас то время, я понимаю, что, наверное, Юрико ее интересовала больше, чем я. Ведь о моей красавице сестре говорила вся школа.

Но что же все-таки с ними произошло? Как получилось, что две полные противоположности — и по внешности, и по уму, и по жизненным условиям — кончили проститутками и их убил и бросил один и тот же человек? Чем глубже задумываешься, тем абсурднее все это кажется.

Случившееся с Юрико и Кадзуэ навсегда изменило мою жизнь. Какие-то типы — я их прежде и в глаза не видела — распускали сплетни, совали нос в мои дела, лезли ко мне с назойливыми вопросами о сестре и Кадзуэ. Мне стало от этого так тошно, что я замолчала. Не хотела больше ни с кем разговаривать.

В конце концов все постепенно улеглось. Теперь, когда у меня новая работа, вдруг появилось непреодолимое желание рассказать кому-нибудь о Юрико и Кадзуэ. И мне вряд ли кто-нибудь сможет помешать. Отец в Швейцарии, Юрико нет на свете, оглядываться не на кого. Я чувствую, мне надо выговориться.

Однако на самом деле я, наверное, сама хочу поразмыслить об этих непонятных, диких событиях. У меня остались старые письма Кадзуэ, и, пусть мой рассказ затянется, я буду говорить обо всем без утайки.

2

Забегу немного вперед. Последний год я работаю на полставки в муниципальном управлении токийского района Р., расположенного на восточной окраине города. По ту сторону широкой реки начинается префектура Тиба.

В районе Р. сорок восемь дошкольных детских учреждений, имеющих лицензию. Работают они с полной нагрузкой, и чтобы устроить туда ребенка, приходится долго ждать в очереди. Я работаю в отделе социального обеспечения, сектор дошкольных учреждений, и занимаюсь проверкой очередников. Мы ищем нуждающиеся семьи, чтобы отправить ребенка в детский сад.

Работников у нас не хватает, и проверить всех мы не в состоянии. Нам говорят, чтобы мы в первую очередь занимались теми, у кого какое-то свое дело и кто может себя обеспечивать. Я человек исполнительный, и мне всегда не по себе, если говорят: нужно обязательно сделать то-то и то-то, но в жизни все выходит гораздо сложнее и запутаннее. Вот какой случай у нас произошел.

Дело было вскоре после того, как я поступила на эту работу. Мне поручили посетить одну семью, подавшую заявление в детский сад. У них двухлетний ребенок. Мать была занята в рисовой лавке и дома его растить не могла. Меня сопровождал наш шеф. Надо думать, хотел на месте показать, в чем заключается моя работа.

Меня сопровождал наш шеф. Надо думать, хотел на месте показать, в чем заключается моя работа.

Шеф у нас мужчина хоть куда. Ему еще сорок два. На работу является в спортивном костюме и скрипучих кроссовках — в обеденный перерыв перебрасывается с кем-нибудь мячом. Следит за фигурой, щеголяет загаром и пышет энергией так, что от него скулы сводит. Не самый подходящий для меня тип мужчин, и все же я ходила за ним по улицам и по привычке рисовала в голове портрет нашего с ним ребенка.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68